Анатомия ROLE PLAYS (18+)

 

Andrei Gusev

OUR WILD SEX IN MALINDI

 

 

1.  С  МУЖЕМ  В  МАЛИНДИ

 

 

Дом в Малинди на берегу океана мы купили совершенно случайно. Энди сказал, что глупо платить бешеные деньги за аренду коттеджа, если можно купить дом. Приличные дома в Момбасе безумно дорогие, в кенийской провинции подешевле. К северу от Момбасы в пригородах Малинди дом с небольшим куском земли на берегу океана можно купить по цене простенькой московской квартиры. Мы с Энди решили, что пол акра земли – более чем достаточно для жизни. Пол акра, двадцать соток – это даже больше, чем подмосковный садовый участок, доставшийся Энди от деда. Жаль, конечно, что на землю в Малинди у нас нет freehold tenure, а только leasehold, но пусть это беспокоит наших наследников.

Московскую квартиру мы сдаём в аренду. За садом Энди в Подмосковье приглядывают его родственники. По большому счёту у нас нет особых проблем… ну, если забыть про безумных русских обезьян, сидящих в Кремле, на Старой площади и на Лубянке.

Жизнь в Западной Европе слишком зарегулирована. В России же простого человека  чиновники воспринимают как быдло. Жизнь в Кении можно назвать незатейливой и лёгкой. Здесь ты – белый человек. И не только потому, что у тебя белая кожа. Здесь ценят образованных людей, тем более если ты говоришь на обоих государственных языках: по-английски и на суахили.

 

Малинди очень древний город. Ещё в 1415-м году жители Малинди добрались до Китая, преподнесли императору Чэн-цзу живого жирафа. После чего восхищённый император отправил свой флот во главе с мореходом Чжэн-Хэ на поиск невиданных земель и зверей. Флот добрался до Сомали. Там китайцы зверствовали, сожгли несколько городов. Доплыв до Малинди, Чжэн-Хэ город не тронул, однако потребовал изловить для императора ещё одного жирафа. Что и было сделано. При этом история умалчивает, увидал ли китайский император Чэн-цзу второго в своей жизни жирафа.

Через восемьдесят лет после китайцев в Малинди прибыл Васко да Гама, открывавший новые земли под флагом ордена Христа. Португалец установил в Малинди на берегу океана белую колонну, увенчанную крестом – Vasco da Gama Pillar. С тех самых пор в Малинди много христиан. А колонна сохранилась до наших времён; ныне около неё всегда полно туристов – и африканцев, и белых.

Говорят, что сто лет назад – в 1913-м году – в Малинди проживало всего восемь европейцев, а всё население города исчислялось полутора тысячами человек. Сейчас в Малинди двести тысяч жителей; по сути это европейский город. Здесь много итальянцев. Итальянцы пенсионного возраста покупают в Малинди недвижимость, чтобы провести тут остаток дней. Молодые – прилетают чартерами из Милана и Рима, чтобы отдохнуть. В городе много всяких итальянских заведений. Впрочем, по сравнению с другими кенийскими городами в Малинди есть большая мусульманская община и построено немало мечетей. Видимо, сказывается близость к сомалийской границе и к арабскому миру.

 

Наш сельский дом рядом с океаном, хотя и не на первой линии; находится он в южном пригороде Малинди, около Casuarina road. Казуарина – это такое дерево. Дом у нас небольшой, однако двухэтажный. Гостиная, кухня и спальня – на первом этаже, а на втором этаже кабинет Энди и комнаты для гостей.

Недалеко от нашего дома лежат руины древнего города Gede. Он существовал ещё в тринадцатом веке. Потом по какой-то загадочной причине жители покинули его и больше никогда не возвращались. Наверно, города, как и люди, умирают порой внезапно и совершенно необъяснимо.

В Малинди поблизости от Vasco da Gama Pillar есть неплохой ресторан морской кухни The Old Man & The Sea”. Стены и меню в заведении украшены цитатами из Хемингуэя, например присутствует такой пассаж классика: “Everything about him was old except his eyes and they were the same color as the sea and were cheerful and undefeated”.

Мы с Энди облюбовали именно этот ресторан, бываем тут по нескольку раз в неделю. Здесь fresh seafood, cooked on order. Осьминоги на гриле просто великолепны, and the whole pepper crab is incredible. В ресторане говорят, что they always feel, the Best recipe is around the corner. In this romantic place you may fall in love with seafood. Moreover, there is an excellent wine selection in the restaurant. Хотя даже по европейским меркам тут довольно дорого.

 

В Малинди Энди ведёт себя очень хорошо. Мы спорим только по поводу забора: Энди хочет огородить нашу землю глухим забором, а я думаю, что это ни к чему. Тут тихое спокойное место, никто сюда не лезет без спроса. Зачем тратить деньги на бессмысленный забор?! Прежние хозяева вполне обходились без него.

В Малинди мне ни разу не пришлось пороть Энди леопардовой плёткой. Но, видимо, скоро придётся, поскольку он ни в какую не хочет, чтобы я родила ему ребёнка здесь в Кении. Его доводы о плохой местной медицине – просто отговорка. Медицина в Кении вовсе не такая ужасная, как это любят изображать в русских газетах.

 

Иногда я люблю что-нибудь писать в ноутбуке, лёжа на животе и абсолютно голая. В Малинди часто бывает жарко в сухой сезон. Особенно забавно в таком голом виде завалиться в интернет на какой-нибудь кенийский сайт знакомств, например в Найроби, и общаться в чатах. У меня никогда не было секса с чернокожим парнем, порой я жалею об этом. Главное в чатах – чтобы Энди не узнал про мои невинные шалости. Представляю, какую грандиозную трёпку он мне задаст, если вдруг застукает в чате с парнями. Надеюсь, Энди не узнает. На сайтах знакомств я присутствую, разумеется, под ником; впрочем, могу написать под каким – всё равно Энди не прочтёт эти мои записи. Так вот в чатах я под именем Jennie-tiger и веду себя словно тигрица. Некоторые чернокожие парни балдеют от белой мистресс. Особенно, если я подробно рассказываю, что могу сделать с ними. Конечно, в реальной жизни я готова заниматься ЭТИМ только с Энди – моим тембо, моим мужем. Моим любимым русским писателем. Только ему я готова повторить слова стародавней песни, слышанной ещё в Москве:

«Я у твоих ног…

Спасибо не говори.

В этом тебе помог Бог,

Его и благодари».

 

I'm at your feet, my Honey!..

 

 

2.  TEACHING  ОТ  МИССИС  МОНЫ

 

 

В Малинди в качестве house-keeper мы наняли местную сорокалетнюю даму. Её зовут Mona. Она уверяет, что знает в Малинди всех. У неё был белый муж-итальянец, он умер. В Малинди много итальянцев, они словно оккупировали этот город. У Моны трое детей цвета кофе с молоком, родом она из Сомали, высокого роста, у неё красивые холёные руки. Помимо суахили миссис Мона хорошо знает английский язык. Энди мне признался, что побаивается женщин с таким зверским выражением лица, как у нашей экономки. «Это хорошо», — подумала я, со временем может пригодиться.

С Моной я иногда болтаю на суахили о всяких женских штучках и слушаю местные сплетни. Малинди – ужасно провинциальный город, даже по сравнению с Кисуму; главный плюс Малинди в том, что рядом океан. Миссис Мона знает, что иногда я называю Энди тембо. Мне она говорит, что он мой русский тембо, и смеётся. Вообще-то, она весёлая; как и я, она любит жевать мирру.

Как-то я сказала Моне, что мой муж отказывается завести ребёнка. Она очень удивилась; потом сказала, что в том есть и моя вина, ведь мужа надо воспитывать. «Куда уж больше!» — подумала я и рассказала, что иногда деру Энди леопардовой плёткой. Мона попросила показать её. Когда я принесла своё сокровище, миссис Мона стала смеяться. Сказала, что такой штукой бессмысленно пороть даже подростка. Мой тембо, говорю ей, орёт под этой плетью. Мона даже зашлась в смехе; отсмеявшись, она заявила, что хитрый русский тембо искусно притворяется. Потом долго объясняла, что слоны всегда пытаются обмануть, и только хорошие бамбуковые розги пробивают их толстую кожу, приводя в чувство. Я попросила её принести bamboo canes. Улыбнувшись, Мона сказала, что в два счёта укротит и воспитает моего русского тембо, если я того пожелаю. Я спросила: это будет с помощью вуду? Моя девочка, ответила она, это будут bamboo canes и другие игрушки. Okay!” — подумала я и согласилась.

 

***

— Милый, срок годности нашего брачного контракта истёк. Teaching по субботам тебе не помогает. Ты по-прежнему не хочешь завести ребёнка.

Энди молчит.

— Недавно говорила с миссис Моной, — продолжаю я, — она считает, что русского тембо – так мы называем тебя – надо неустанно дрессировать каждый день. Миссис Мона готова мне помочь. Как тебе такая идея?

— Хочешь, чтобы я выебал Мону?

— Ну, это вряд ли у тебя получится. Скорее, Мона воспитает тебя с помощью bamboo canes  и других штучек. Она считает, что всё дело в регулярности дрессировки. Мы решили, что это надо делать ежедневно, до тех пор пока ты не согласишься на ребёнка.

— Вы две идиотки! — вопит он.

— Возможно. Но исправлять тебя розгами Мона будет каждый день, с заходом солнца.

— Ага, лучше уж в полночь, — ухмыляется Энди, — когда силы зла...

— Не ёрничай, — перебиваю его, — ровно в семь вечера миссис Мона будет тебя сечь. После семи ей надо домой к детям. Драть будет каждый вечер, начнёт завтра. It will be your real African teaching in Malindi. И вообще, Мона – это провидение господнее, её нам послал Всевышний, — пытаюсь я рассмешить мужа.

 

Мона приступает к обещанным экзекуциям с вечера понедельника. В Малинди у нас нет spanking bench. Я привязываю Энди к нашей супружеской кровати: у неё четыре ножки, а у моего тембо четыре конечности – так что всё сходится. Энди голый, лежит на простыне тёмно-синего цвета. Пытаюсь представить, как он будет вилять попкой под розгами и елозить пенисом по простыне. Дико возбуждаюсь; с трудом удерживаюсь от того, чтоб не взять его сзади страпоном. Но сейчас другое время и другие цели. Энди, наконец-то, должен прийти к мысли, что нам надо иметь детей, и что я – глава семьи. Ещё он должен уяснить, что за серьёзные провинности его будут сечь. Всегда, до глубокой старости, по моему приказу.

Я очень рада, что миссис Мона согласилась мне помочь. Зову её в спальню. Энди, наверно, думает, что это такая забавная игра, как была в салоне у Натальи. Глупый, глупый тембо!  Он не догадывается, что по сравнению с Моной самая строгая мистресс из Натальиного  салона будет вспоминаться ему нежной девушкой. На самом деле, чем старше мистресс, тем она лучше воспитывает stiff guys.

Придя в спальню, миссис Мона первым делом вставляет в рот Энди красный шар с ремешками, застёгивает их у него на затылке. По-английски говорит, что громкие вопли во время порки её раздражают. Затем добавляет:

We don’t want the neighbors to hear you scream when my cane will teach your bottom. I guess you need help in seeing things from your wife’s point of view. I am going to change your behavior.

Я наблюдаю за представлением через неплотно закрытую дверь. Миссис Мона велела мне не соваться в её работу.

Потом Мона оценивающе смотрит на тело Энди. «Уна матако мзури», — со смешком говорит она на суахили и начинает teaching. На первый раз миссис Мона даёт Энди сто розог. Таких крепких он, наверно, не получал никогда. По окончании процедуры обещает ему in English, что каждый вечер будет добавлять по пятьдесят штук. Энди шмыгает носом и мычит, сказать ничего не может из-за красного шарика во рту. Мона смеётся, говорит ему «чао бамбино», выходит из спальни. Меня просит смазать попку Энди мазью. Она ведёт себя так, словно Энди ребёнок. Может быть, у неё и правда получится исправить моего мужа. Молю Господа!

Потом я роюсь в домашней аптечке, нахожу обезболивающий крем, иду с ним к Энди. Мажу кремом красные вздувшиеся полосы на его ягодицах. Энди злобно мычит. Отстёгиваю шарик, что у него во рту. Муж орёт на меня матом; кричит, что прогонит миссис Мону из нашего дома.

— Ну, милый, ты же знаешь, что это неразумно. Без неё нам будет трудно здесь в Малинди. Успокойся! — увещеваю его.

Он снова орёт на меня. Поскольку Энди связан, то я рискую лишь потерей слуха от его чрезмерных эмоций, да и то вряд ли. Когда ор иссякает, решаюсь предсказать мужу его будущее:

— Мой мальчик, миссис Мона будет заниматься твоим воспитанием каждый вечер. В субботу и воскресенье у неё выходные, ты тоже сможешь отдохнуть.

— Пошли вы все на хуй! — вопит он.

— Остынь! — предлагаю ему, — крем скоро подействует, а пока полежи связанный. Поразмышляй. Рано или поздно всё проходит. Пройдёт и твоё глупое упрямство.

— Чего ты хочешь? — кричит он.

— Ты знаешь, — коротко говорю ему, ухожу из спальни, прикрываю дверь.

Пока, мой сладкий!

 

 

 

3.  ВТОРОЙ  УРОК  АНТИГЕЙШИ

 

 

— Милый, уже семь вечера, тебе пора в спальню на teaching, — говорю я Энди.

— Не пойду, — отвечает он.

— Энди, это приказ, — не мигая, пристально смотрю ему в глаза.

— Нет, не пойду! — артачится он, — давай отложим.

— Что отложим?!  Не хочешь же ты, чтобы миссис Мона позвала своих товарок, и они силой раздели бы тебя догола и водворили на супружеское ложе?! — картинно изумляюсь я. Считай, что она твоя антигейша. Follow me to our training room!

Беру его за руку, веду в спальню. Там командую: 

— Раздевайся, чёртов осёл!  Всё равно у тебя нет выхода.

Энди зло смотрит на меня; вопит, что эта антигейша может идти на хуй. Потом мой тембо визжит уже по-английски:

I fucked your missis Mona!

Келеме, мчензи! — машинально восклицаю на суахили. — Тихо, болван! Быстро, pants down! — ору я.

Наконец, он подчиняется. Тщательно привязываю Энди к кровати. Welcome to today’s session, my hubby!” мысленно восклицаю я. Зову миссис Мону. Она появляется в нашей спальне со связкой bamboo canes.

Jennifer! Is he ready to learn? — вопрошает она. Я утвердительно киваю в ответ.

 

Во второй день teaching Мона опять запихивает в рот Энди красный шарик; потом берёт дилдоу средних размеров и аккуратно вставляет ему в rectum, полностью. Только после этого принимается пороть. Мне она и в этот раз велела уйти из спальни. Тайком я наблюдаю за спектаклем из коридора. Люблю смотреть, когда попа Энди отплясывает танец боли; это ужасно возбуждает меня.

Миссис Мона дерёт сильно, размашисто, в жёстком ритме, лишь периодически она отвлекается на работу с дилдоу. После каждого удара её розга оставляет длинный белый след, который мгновенно становится ярко-красным, потом медленно бледнеет. Энди мычит и вертится, как уж на сковородке, пытаясь повернуться на бок. Тогда Мона недовольно кричит: Dont twist your ass! Keep still!”  

Когда конец розги треснул, Мона бросает её на пол, берёт свежую. Так повторяется раза три. Mona plays his ass like a drum. Our bedroom is filled with the sound of the smacks and Andy’s moans.

Влепив обещанные сто пятьдесят strokes, Мона кладёт последнюю розгу на кровать рядом с исполосованной попкой Энди, забирает дилдоу, выходит из спальни с чувством исполненного долга. Мне заявляет, что мой муж обкончался под розгами, и что ему пора бы уже согласиться.

Иду в спальню узнать результат. Просовываю руку под живот Энди, простыня залита спермой. Отстёгиваю красный шарик, что у него во рту. На этот раз Энди молчит; вижу, что он смущён. Отвязывать его от кровати я не тороплюсь.

— Как ты, милый? — нежно вопрошаю супруга. Поскольку он отводит взгляд, то пытаюсь закрепить успех:

— Миссис Мона – твоя антигейша – считает, что пора бы согласиться с моими условиями. Впрочем, если хочешь, она доставит тебе неземное удовольствие ещё раз. Но завтра будет на пятьдесят розог больше.

Сегодня Энди какой-то молчаливый.

— Ладно, полежи, отдохни, подумай. Хочу, чтобы ты осознал смысл супружеской жизни, — строго говорю ему. — Заодно попробуй представить: в какое месиво превратится твоя попка после завтрашней встречи с розгами миссис Моны. Стоит ли упрямиться? Всё, что от тебя требуется – это знать своё место и быть покорным тембо. Я пойду готовить ужин, а ты расслабься и пошевели мозгами, мой сладкий.

 

Это жизнь, и это игра. Наша супружеская жизнь и моя игра. Здесь, в Малинди я до безумия хочу иметь ребёнка от Энди. Мечтаю о том времени, когда Monas teaching даст желанный результат. Чудеса ведь случаются, не правда ли?

 

 

 

4.  УКРОЩЕНИЕ  РУССКОГО  ТЕМБО

 

 

Сегодня кровать в нашей спальне застелена бардовой простынёй. С заходом солнца я связываю голого Энди особенно тщательно. Можно сказать, что это художественный bondage. Энди в состоянии двигать только попкой. Он знает, что сегодня ему дадут двести розог. Так много его никогда не пороли.

Миссис Мона просила меня зажечь свечи в спальне и поставить вазы с цветами. Всё готово, дверь в спальню отворена. Ангельским голосом спрашиваю у Энди, не хочет ли он поберечь свою попку и перестать упрямиться. Поскольку ответа нет, переспрашиваю  ещё раз:

Do you have anything to say before we begin?

В ответ тишина, в которой мы с Энди слышим приближающиеся по коридору click-click-click of missis Monas heels on the floor.

Слегка потрескивают свечи, борясь с нечистой силой, которая засела в башке моего русского тембо. От ярких кенийских цветов в вазах исходит пряный аромат южной ночи. И ещё меня волнует этот жаркий запах непрерывного африканского лета. Миссис Мона появляется в дверном проёме, потом царственно вышагивает по нашей просторной спальне в дорогих Louboutins. На ней длинное красное платье с короткими рукавами, с глубоким вырезом на груди; на шее у Моны цепочка с маленьким серебряным крестиком. Очень стильно, и здорово сочетается с её чёрной кожей. На лице миссис Моны блуждает смутная улыбка, в руках она держит три бамбуковые розги и цепочку анальных шариков.

    Missis Mona, говорю, — you’re just in time.

Смотрю на Энди, у него бледное лицо, он с трепетом глядит на миссис и её игрушки. He is now scared of her. Уже собираюсь оставить палача и жертву наедине, как слышу отчаянный крик Энди:

No, no! Please, no!!!

Убийственным взглядом смотрю на мужа. Ледяным тоном говорю:

Missis Mona, I think that it’s necessary to begin your lesson.

Попка Энди со следами от вчерашней порки начинает дрожать ещё до первых розог. Мона поочерёдно показывает Энди bamboo canes и анальные шарики, словно спрашивая порядок применения. И вдруг внезапно, без предупреждения сильно лупит по ягодицам Энди сразу тремя розгами. But the first stroke does anything, Andy is a tough guy. Therefore, Mona gathers all her might and canes him once again, потом ещё, ещё и ещё... She uses as much force as she can.

Энди громко орёт, отчего миссис Мона картинно морщится. Probably, Mona never had a guy cry so much. И тут происходит чудо. Наверно, в голове Энди что-то переклинило, он кричит:

Missis Mona, stop it, please! I agree! I agree with Jennifer. Yes… she is the main person of our family. I agree!!!

Повисает театральная пауза. Миссис Мона кладёт розги на кровать рядом с попкой Энди. В тишине слышно, как потрескивают свечи. Может быть, это их огонь вместе с горячими розгами сжёг нечистую силу в голове у Энди. Общее безмолвие тянется неимоверно долго. Я решаюсь проверить мужа. Подозреваю, что он никогда не целовал руку чернокожей женщине, и уж тем более руку чернокожей дамы, которая его секла. It will be my test. Говорю ему:

    My dear, don’t miss to kiss a miss. Kiss missis Mona’s hand!

Миссис Мона протягивает свою изящную холёную руку к губам Энди. Тот покорно целует.

    Well, Honey, — говорю, — and what about children?

Yes, yes! I agree! — поспешно с жаром восклицает Энди.

 I think that I have him under control anytime and forever and ever. Тогда я заявляю:

         — Хорошо, мой супруг. Миссис Мона больше не будет тебя пороть. Сегодня не будет, —  многозначительно уточняю. — Она станет крестницей наших детей, согласен?

— Да, — говорит он, — но давай мы всё обсудим, когда я не буду лежать связанным и голым перед миссис.

— Энди, — хихикаю я, — тебе ли стесняться?! У тебя классная фигура и восхитительная попка. Правда, она распухшая и красная от розог, полученных за глупое упрямство, — назидательно добавляю. — Впрочем, сегодня всё красное, то есть красивое.

Наклоняюсь к супружеской кровати, застеленной бардово-красной простынёй, чмокаю Энди в щёчку. Потом обнимаю Мону и благодарю её за всё. Я счастлива.

Энди, — глупо улыбаясь, лепечу я мужу, — now we can consummate our marriage! You will be my chaste husband, and I’ll dominate you for the rest of our lives.

 

 

 

5У  КАЖДОГО  СВОЙ  РАЙ

 

 

После teaching от миссис Моны мой муж стал, как шёлковый. На следующий день он подарил мне громадную корзину цветов и даже купил мирру. Я, конечно, поделилась ей  с Моной.

Обкончавшись под розгами, Энди стал трахаться со мной отчаянно красиво. Он стал заботливым любящим мужем. Я забеременела уже через два месяца. Недавно я родила девочку, мы назвали её Натали. В честь моей московской подруги Натальи. Ведь если б не её эротический салон в Москве… не знаю, что бы случилось. Наверно, Энди расстался бы со мной. А так у нас есть дочка. Крестницей у девочки стала миссис Мона.

За время моей беременности розги от миссис Моны потребовались Энди лишь один раз. Это было так. Он вдруг грубо полез ко мне ебаться, когда я была на девятом месяце беременности. Осёл! Он ведь знал, что в моём животе живёт наша девочка, что она вот-вот появится на свет.

— Миленький, надо остудить твой пыл, — сказала я ему. — Завтра вечером получишь у миссис Моны свои законные сто розог.

Он опешил:

— За что?

Вспоминаю, что я ему ответила, и как было дальше. Кажется, был сущий театр…

 

 

— Не за что, а для чего, —  объясняю ему. — Буду смотреть, как ты обкончаешься под розгами у миссис Моны. Мой супруг в силах доставить такое удовольствие своей беременной жене? К тому же хочу, чтоб ты помнил своё место. I am your owner, — жёстко добавляю.

Поскольку он молчит и густо покраснел, то я продолжаю:

— Специально назначила порку на завтра, чтоб у тебя было время предвкушать это неземное удовольствие. Лёжа с голой попкой, ты, милый, может быть, кончишь только от одного вида розог в красивых руках миссис Моны. Но сто розог она даст тебе в любом случае.

Он по-прежнему молчит. Чтобы его расшевелить, говорю:

Honey! ты чем-то недоволен? Тебе требуется больше ста розог? Ты скажи, это легко устроить. Мона выполнит твою просьбу.

Весь оставшийся день Энди избегает общаться с миссис Моной, что совсем не просто в нашем небольшом двухэтажном доме. Вечером, когда она ушла, он долго канючит, просит отменить порку. Говорит, что для взрослого мужчины это стыдно. «Ха! что-то новенькое, — думаю я, — раньше он не особенно стеснялся мистресс из Натальиного салона».

Перед сном Энди просит, чтоб я сама высекла его, раз уж надо.

— Милый, у меня на это нет сил. К тому же это может быть вредно для нашего ребёнка. Малышка не должна знать, что маме приходится воспитывать её отца розгами.

В ответ он целомудренно целует меня в щёчку. Наверно, надеется, что завтра я отменю экзекуцию. Глупый, глупый тембо. Дженни не меняет своих решений. Тем более что я уже предупредила Мону о завтрашнем спектакле в домашнем театре. Она сказала на суахили: давно пора, моя девочка. Пока не знаю, что она имела в виду.

 

На следующее утро Мона приносит к нам целую охапку свежих bamboo canes. Потом я помогаю ей готовить обед. Заодно обсуждаем на суахили сценарий вечернего представления. Мона уверяет, что если мужа не воспитывать, то рано или поздно даже самый лучший супруг испортится. Ну да, — говорю я, — самый главный капитал в нынешнем мире это внимание и забота. А лучший муж – это поротый муж.

Мона согласна, но добавляет, что мужа надо ещё регулярно доить. Говорит, что male milking лучшее лекарство от любых невзгод в браке. Меня подмывает спросить, как она обращалась со своим мужем-итальянцем, но я стесняюсь. Сама расскажет, если захочет. Ещё Мона уверяет, что мужчин лучше всего доить розгами. Я тотчас вспоминаю, как Энди обкончался под её розгой и дилдоу. Даже слегка возбуждаюсь от того видения. Спрашиваю, может ли она подоить Энди одними только розгами, без дополнительных игрушек? Мона широко улыбается и говорит: Hakuna matata”. Потом спрашивает о количестве розог для Энди. Я говорю, что это на её усмотрение.

But not less than one hundred strokes, — специально уточняю in English на тот случай, если Энди слышит наш разговор.

Why is it so? — спрашивает Мона.

Говорю, что уже обещала мужу его законные сто розог. Потом заявляю, что хочу видеть, как он кончит. Миссис Мона смеётся, добродушно хлопает меня по спине.  Hakuna matata”, — повторяет она.

За обедом Энди очень заботлив и нежен. Такого  люблю его безумно. Потом он снова упрашивает меня отменить предстоящее наказание.

— Ну, милый, — говорю, — во время беременности так мало развлечений. Дай мне хотя бы посмотреть настоящую домашнюю порку. У тебя классная задница, хочу видеть, как она страдает, — усмехаюсь я. Потом говорю уже серьёзно: — Раньше надо было думать.

В полседьмого вечера я отправляю Энди в спальню. Идёт беспрекословно. Похоже, он ещё надеется, что в последний момент я отменю порку. Глупый, смешной тембо! Сегодня миссис Мона будет доить тебя розгами. Она переоделась для домашнего спектакля. На ней белое приталенное платье-миди, неизменная цепочка с серебряным крестиком на шее, белые босоножки с семисантиметровым каблуком, хотя ноги у неё чуть полноваты. Возраст, отмечаю я.

Ровно в семь часов Мона берёт охапку bamboo canes, вместе идём в спальню. Энди послушно лежит голый, попкой вверх. Очень хорошо! При миссис он уже не вскочит с постели голый – постесняется. Сажусь в кресло так, чтобы видеть лицо мужа. Мона вываливает охапку бамбуковых розог на стол в спальне, привязывает руки и ноги Энди к кровати. Я сожалею, что в Малинди у нас нет spanking bench; её можно было бы поставить во дворе и устроить outdoor caning.

Когда процедура художественного связывания закончена, Мона садится на стул рядом со мной, закидывает ногу на ногу, строго смотрит на Энди. Тот легко ловится на этот нехитрый приёмчик и ошарашенно глазеет на ноги чернокожей дамы. Миссис Мона поворачивается ко мне и многозначительно усмехается.

— Милый, — говорю мужу, стараясь раззадорить его ещё больше, — когда ты кончишь под розгами миссис Моны, дай знать. Зачем тратить на твою попку лишний бамбук?! Хотя сто розог получишь в любом случае.

…Мона встаёт со стула, царственно идёт к столу, где лежат бамбуковые розги. Становится к Энди в пол-оборота, начинает испробовать каждую розгу в воздухе. Раздаётся жуткий свист. Вижу, как Энди инстинктивно сжимает попку.

— Милый, не забудь после порки поблагодарить миссис, следует поцеловать ей руку. Думаю, что тебе как джентльмену надо всегда целовать руку миссис Моны при встрече с ней.  Заодно будешь вспоминать, как тебя секли,  — ухмыляюсь я.

Выбрав понравившуюся розгу, миссис Мона приступает к teaching, назовём это так. Она даёт Энди двадцать розог, потом идёт к другой стороне кровати и даёт ещё двадцать штук.

Where are we at? — нарочито громко, чтобы слышал супруг, спрашиваю у Моны.

Forty, — отвечает она.

Энди не голосит, как обычно, а лишь негромко вскрикивает. Когда Мона широко замахивается розгой, подол её платья задирается выше колен. Мой муж с вожделением пялится на её ноги, что начинает меня раздражать. На суахили, чтоб муж не догадался, говорю ей об этом. Мона отвечает, что так он быстрее кончит.

Получая четвёртую порцию в двадцать розог, Энди в экстазе кричит:

— Я люблю тебя, Джей! Только тебя одну! I love you, Jennifer!  — зачем-то повторяет он in English.

Тотчас Мона лупит его попку ещё сильней, а через минуту делает паузу.

— Милый, надо понимать так, что ты кончил, — цинично изрекаю я. — Did you cum? Is it so?

Он молчит; миссис Мона кивает, подтверждая мою догадку.

— Но до сотни осталось ещё два десятка розог, — говорю, — я считала. Что мы будем делать мой муж?

— Я люблю тебя, Джей! — снова повторяет он.

Okay! — улыбаюсь, — значит, show must go on.

Миссис Мона берёт свежую бамбуковую трость и продолжает teaching. Когда учёба закончилась, напоминаю мужу:

My dear, kiss missis Monas hand!

Миссис Мона царственно подносит руку к губам Энди. Он целует, потом произносит: Thank you, missis Mona!”

Молодец, хороший мальчик. Мона, довольная, радостно ухмыляется.

У каждого свой рай на земле.

 

 

 

6ЛЮБОВЬ,  РОЗГИ  И  ПОЦЕЛУЙ 

 

 

— Милый, после родов ты редко даришь мне цветы. А при встречах с миссис Моной никогда не целуешь ей руку, как мы договаривались.

— Дорогая, буду дарить тебе цветы очень часто, — покорно отвечает Энди.

— А что насчёт миссис Моны, она ведь крестница нашей девочки.

— Мне стыдно перед миссис Моной. Я же помню, как она секла меня голого.

— Глупости это, милый. Я видела, как вожделенно ты глазел на её ноги во время порки. Тебе всё понравилось, — бросаю наугад.

— Ну… тогда понравилось, а теперь стыдно. Для взрослого мужчины, когда его высекла посторонняя женщина, это позорное наказание.

— Милый, другие женщины секли тебя ещё в Москве. По моему приказу, в салоне у Натальи. Забыл что ли?

— Ничего я не забыл. Просто повзрослел.

Honey! за  серьёзные провинности тебя и впредь будут драть по голой попке. Это не обсуждается. Дженни так решила, — говорю о себе в третьем лице. — Не хочешь терпеть позор – значит, веди себя прилично. И, пожалуйста, будь джентльменом, при встречах с миссис Моной хотя бы изредка целуй ей руку.

Тут Энди, как будто специально, срывается с катушек.

— Я не буду целовать руку этой сомалийской обезьяне! — орёт он. — Можешь сама целовать ей хоть задницу, раз тебе люба эта старуха.

Удивляюсь и молчу, а он продолжает кипятиться:

— Я прогоню её из нашего дома, мне не нужна экономка!

— Милый, — говорю, — она крестница нашей девочки, каждый день она занимается нашим хозяйством, её племянница сидит с нашей маленькой. Кто будет всё это делать?! Ты осёл! Я уже придумала, как поступить с глупым ослом.

— При чём здесь осёл? — вопрошает он, чуть успокоившись. — Ты же говорила, что с миссис Моной вы зовёте меня русским тембо.

Okay! — значит, так: в очередной раз русский тембо будет заниматься со мной любовью в присутствии миссис Моны.

Он недоверчиво смотрит на меня, пытается понять, где подвох. Так я тебе и скажу; увидишь сам, что будет в конце любви.

 

 

Когда вечером Энди хочет меня трахнуть, с удовольствием соглашаюсь. Миссис Мону я уже предупредила. Говорю мужу, что сегодня буду любить его связанного. Показываю ему широкие бархатные ленты зелёного цвета, приказываю раздеться и лечь на живот.

— Ты, Джей, испытываешь блудную похоть, — ворчит Энди, однако аккуратно выполняет мои требования. Посмел бы он не выполнить!

Я связываю мужу руки и ноги; дополнительно для надёжности привязываю его к кровати. Раздеваюсь сама, забираюсь на кровать под собственного мужа, ногами обхватываю его тело. Andys cock стоит, словно сделан из железа.

— Ну, чего ты ждёшь, милый? — капризно возмущаюсь, — или без миссис Моны ты не в силах трахнуть свою жену? — хихикаю я и громко зову Мону. Дверь в спальню осталась открытой, мой крик хорошо слышен по всему дому. В коридоре почему-то появляется её племянница.

— Кыш! — ору ей, и она убегает.

Снова кричу миссис Мону. Наконец, она появляется в своём целомудренно-длинном красном платье, в руках держит две бамбуковые розги. Надеюсь, что вторая розга не для меня. Мона усаживается  в кресло и хищно смотрит на нас.

Ну, милый, покажи класс! — шепчу мужу… — we can consummate our marriage once again!

Чертовски скоро чувствую, что Энди близок к кульминации. Поворачиваю голову к Моне, она красива, как только может быть красива зрелая чернокожая леди. Встречаю её взгляд. Кажется, она всё понимает. В  самом начале оргазма у Энди я театрально кричу:

Missis Mona, I’d like You cane my husband!

Она порывисто встаёт; я хватаю голову Энди, поворачиваю, чтобы смотрел на миссис. Как в замедленной съёмке, наблюдаю две розги, несущиеся к ягодицам Энди. Мгновение спустя он исступлённо сладострастно орёт от оргазма и от розог, даже не знаю, чего здесь больше. He has wild cumming; немного задержавшись, я – тоже. Однако миссис Мона продолжает награждать Энди розгами; она бросила одну розгу на пол, а другой работает, как профессиональная экзекуторша. Наверно, так добиваются полного подчинения. Я тоже ощущаю каждый удар её bamboo cane сквозь конвульсии тела Энди, через его отчаянные крики, через его член, который всё ещё во мне, я его не отпускаю. Цепенею от блаженства, придавленная к кровати большим мускулистым телом мужа. Два разных звука, возникая попеременно, сливаются для меня в сложный аккорд какой-то запредельной музыки: свист от розги и протяжный стон Энди. «Наверно, от такого блаженства можно и умереть», — думаю я и закрываю глаза.

Наконец, миссис Мона, выбившись из сил, останавливается. Руками держу голову Энди; кажется, он готов расплакаться.

— Ты будешь целовать руку миссис Моны? — шёпотом спрашиваю мужа.

— Да, Джей, теперь буду, — всхлипывает он.

Тотчас кричу:

Missis Mona, Andy wants to kiss your hand!

Она подносит руку, в которой только что была розга, к губам Энди. Он самозабвенно целует.

«Молодец, умный мальчик!» — говорю я то ли сама себе, то ли вслух.

 

Что такое любовь?

An illusion, a shadow or a miracle?

Я хочу верить в чудо и потому  рассказываю эту сумасбродную историю.

 

 

 

7СПЕКТАКЛЬ  ДЛЯ  ПРИНЦЕССЫ

 

 

— Милый, ты стал целовать руку миссис Моне при встрече. Это хорошо, — говорю мужу. — Но ты делаешь ей непристойные предложения на своём ломаном суахили. Если б это было один раз, то можно было бы подумать, что ты шутишь. Или что пытаешься изучать суахили, и не всё правильно понял в языке. Но вчера ты предложил ей трахаться уже in English.

— Кто тебе сказал? — выпаливает он.

— Мне это сказала миссис Мона.

— Она врёт! — визжит Энди.

— Милый, я могла бы ещё в это поверить, если бы ты не вопил столь громко. Но зная твою паталогическую неверность, я верю Моне. Понял?

Fuck off! — орёт он.

— Дружок, значит так: завтра вечером тебя будут пороть. Готовься! Миссис Мона давно хотела показать своей взрослой племяннице, ну той, которая иногда сидит с нашей маленькой… показать, как следует обращаться с провинившимся мужем.

— Ты свихнулась вместе со своей Моной! — вопит Энди. — Белого человека нельзя пороть в присутствии чернокожей девки!

Я чуть не лопаюсь от смеха. Отсмеявшись, говорю:

— Это ты свихнулся. Или в твоём изменённом сознании миссис Мона, которая секла тебя много раз, уже превратилась в белую женщину?!

— Но Джей, — канючит он, — эта маленькая шлюшка-племянница разнесёт сплетни обо мне по всему городу.

— Во-первых, не шлюшка. Её зовут Amira, что в переводе означает принцесса. Или повелительница. Во-вторых, миссис Мона велит ей держать рот на замке. И раз ты заслужил порку, то примешь розги.

— Это стыдно, давай без Амиры.

— Ха! если миссис Мона будет тебя сечь без присутствия Амиры, не будет стыдно? — удивляюсь я, — это что-то новенькое.

— Я не дам пороть себя в присутствии твоей принцессы! —  вопит Энди.

— Милый, миссис Мона никогда не секла твой пенис. Хочешь попробовать? — нагло ухмыляюсь я. — Короче, выбирай: или порка по попе в присутствии принцессы, как ты выражаешься, или за твоё отвратительное поведение миссис Мона выпорет плетью твой cock. Надеюсь, у тебя нет сомнений, что миссис с удовольствием это сделает. Она до сих пор вне себя из-за твоих непристойных предложений.

— Ну, прости меня, пожалуйста.

— Прощение за свой гадкий язык будешь просить у миссис Моны. А я вместе с Амирой посмотрю и послушаю, как ты это делаешь. Missis Mona wants to cane your bottom as hard as possible. Youll cop it! Я сто раз предупреждала: не хочешь вести себя прилично – значит, будешь терпеть позор и боль. Но мои слова для тебя пустой звук. Теперь розги миссис заставят тебя голосить в присутствии Амиры. Завтра вечером твою попку исполосуют до крови.

 

***

Семь часов вечера. Плотно закрываю все окна в нашей спальне, включаю кондиционер на полную мощность. Сегодня в Малинди было жарко – тридцать два градуса в тени. Наша супружеская кровать застелена бардовой простынёй. Напротив кровати в ряд выстроились три кресла – для меня, миссис Моны и Амиры. На столе подле кровати лежат несколько красных бархатных лент и голубые штанишки Энди. Их я нашла недавно, разбирая старые вещи, привезённые из Москвы. Энди упросил меня, чтобы при «посторонних» – так он выразился – его секли в этих голубых кальсонах. Хотя какая Амира посторонняя? она наша няня и занимается с маленькой Натали. Ещё на кровать я положила белый пушистый свитер Энди – наденет, если ему будет холодно под кондиционером. Я всегда забочусь о собственном муже. В спальне всё готово для домашнего спектакля, поучительного и полезного. Поучительного, в первую очередь, для Энди.

Иду укладывать спать малышку Натали; надеюсь, она не проснётся во время представления. Когда кроха засыпает, зову Энди. Он смотрит на спящую дочку. Спрашиваю, когда он перестанет бросаться на других женщин. В сотый раз говорю ему, что у него есть любящая жена и маленькая Натали.

— Дорогая, ты слишком ревнива. Обращаешь внимание на сущие пустяки. Я же не выебал миссис Мону и не приставал к её племяннице.

Этого  ещё не хватало! Меня раздирает злость. Хватаю его за руку, увожу из детской комнаты; молча, влеку мужа в другой конец дома к двери в спальню. В гневе кричу:

Go assume the position!

Кричу громко, так что меня наверняка слышат и миссис Мона, и Амира. Энди заходит в спальню. Прежде чем закрыть за ним дверь, объясняю, что у него есть три минуты – переодеться. Если, конечно, он не хочет, чтоб его секли голого.

Потом нахожу Амиру, вместе идём в спальню. Открываю дверь. Энди лежит в голубых кальсонах, попкой вверх; ещё на нём красуется белый свитер. В спальне действительно прохладно. Усаживаю  Амиру в кресло. Беру красные бархатные ленты, одной из них тщательно связываю ноги Энди, привязываю ленту к спинке кровати. Другими лентами привязываю руки мужа к передним ножкам нашего супружеского ложа. Смотрю на Амиру; вижу, что та смущена. Не фига! пусть привыкает, если не хочет остаться старой девой. Знаю, что Амире уже двадцать два года. У неё приятная кукольная мордочка, а мужа до сих пор не нашла.

Энди лежит, уткнувшись лицом в простыню. Немного задираю ему свитер на спине, появляется загорелая полоска кожи; разглаживаю складки голубых штанишек на его попе, после чего пару раз сильно шлёпаю ладонью. Сажусь в кресло рядом с Амирой, она сидит с широко раскрытыми глазами. Втроём ждём миссис Мону.

— Сколько меня будут пороть? — спрашивает Энди.

— Откуда я знаю. Спроси у миссис Моны, когда она придёт, — отвечаю.

 

Открывается дверь в спальню. В руках у Моны пучок bamboo canes, на ней длинное красное платье и чёрные лабутены, как тогда давно, ещё перед зачатием моей девочки. Однако сегодня у Моны зверское выражение на лице, что очень даже подходит для нашего поучительного спектакля. Миссис Мона кладёт розги на стол. С удивлением смотрит на привязанного к кровати Энди, который сегодня не голый, а в голубых штанишках. Мона садится в кресло, на суахили спрашивает меня: это традиционная русская одежда?

Я смеюсь. Потом отвечаю, тоже на суахили, чтобы Энди не понял: это штаны для порки мужа – кальсоны; спереди есть прорезь, через неё можно вытащить his cock and balls и тоже пороть. По лицу Моны вижу, что она мне не верит; интересуется, почему Энди одет. Говорю, что ему стыдно перед Амирой, но хочешь, спусти с него штаны и дери по голым ягодицам. Она заявляет, что попробует сечь Энди в калсонах; мягкое «л» она не выговаривает. Я снова смеюсь. Энди подозрительно смотрит на нас, поскольку слышит знакомые слова.

— Милый, — говорю, — кажется, ты хотел спросить у миссис Моны, сколько тебя будут сечь.

Энди напрягается, краснеет, произносит:

Missis Mona, tell me, please…  how many strokes will it be?

I don’t know right now. I’ll watch your bottom and then I‘ll decide. You must remember this teaching

Думаю, Энди понимает, что рано или поздно сегодня с него спустят штанишки. И спустят шкуру.

Потом миссис Мона встаёт, подходит к столу с розгами и начинает процедуру выбора самой лучшей. Она испытывает их в воздухе. Это, скорее, прелюдия для Энди; мы с ней это понимаем.

…С Амирой я сижу в зрительном ряду, а Мона заходит с другой стороны кровати и приступает к teaching. Она успевает дать Энди почти сорок strokes, когда я слышу, что моя девочка проснулась и плачет. Бегу к ней. Слышу, что миссис Мона прекращает экзекуцию. Минут десять я убаюкиваю маленькую Натали, она засыпает. Возвращаюсь в спальню. Энди лежит в спущенных до колен штанишках, на попе вздулись красные полосы, лицом уткнулся в простыню. Говорю Моне, что малышка уснула; выразительно смотрю на голую попку Энди. Миссис Мона на суахили объясняет мне, что решила посмотреть следы от экзекуции, велела Амире спустить с него калсоны – она опять не в силах произнести мягкое «л». Кальсоны, — машинально поправляю её. Да, калсоны, — говорит она с твёрдым «л», и я снова смеюсь. Ещё Мона говорит, что Энди весь покраснел, когда Амми спускала с него штаны. Очень хорошо, — думаю я; пусть терпит позор, если не умеет вести себя прилично. Смотрю на Амиру, она с видимым удовольствием взирает на исполосованную попку Энди. Похоже, эта девочка не так проста, как я думала. Ладно, хватит размышлять! Our show must go on!

У миссис Моны на лице по-прежнему зверское выражение. Я говорю ей: go on! Она берёт свежую розгу и не жалеет сил. Её розга театрально громко свистит в воздухе, прежде чем ненадолго застыть на голой попке Энди. После каждой розги он громко орёт, совсем не стесняясь Амиры. Мона говорит по-английски, что надо было запихнуть в рот Энди кляп. Наверно, имеет в виду свой любимый красный шар с застёжками на затылке. Сегодня мне совсем не жалко супруга. Хочу, чтобы миссис Мона основательно его проучила. Начинаю думать, что она права, и что без регулярной дрессировки мой тембо никогда не станет вести себя подобающим образом. Что ж, пусть терпит позор и боль.

Andy screams after each Mona’s hit and she laughs at him. Миссис Мона прекращает экзекуцию, лишь изломав о попку Энди две бамбуковые розги, довольно толстые. Ягодицы Энди сплошь покрыты красными полосами, живого места не осталось. Так ему и надо!

Миссис Мона, Амира и я, молча, лицезрим то, во что должны превращаться ягодицы stiff guys. Энди тоже молчит. В спальне повисает неловкая тишина, словно три женщины и мужчина забыли слова пьесы, а суфлёра здесь нет. Лучшим актёром оказывается Энди:

Missis Mona, I’m sorry. Forgive me, please!

Мона подходит ближе к изголовью кровати, Энди целует ей руку, потом поворачивает голову в мою сторону:

— Джей, я буду верным и послушным мужем. Правда, Джей! — восклицает он.

Мне становится смешно. «Правда, Джей», — повторяю голосом старой карги. Мона и Амира с удивлением смотрят на меня, они не понимают по-русски.

— Говоришь, что обещаешь слушаться? — переспрашиваю мужа.

— Да, Джей.

Быстро придумываю тест на послушание. Потом говорю:

— Докажи своё послушание, милый. По-английски, прямо сейчас попроси Амиру,  чтобы она дала тебе десять розог.

Энди  долго смотрит на меня, опять краснеет, переводит взгляд на Амиру. Собравшись с духом, произносит:

Miss Amira, give me  ten strokes, please.

Okay! — восклицаю, — Amira, it’s a joke. But if you want, you may give him several strokes on his naked bottom.

Она отрицательно качает головой. Что ж, тогда пора опускать занавес.

 

Миссис Мона и Амира покидают нашу спальню. Я же беру Canon и запечатлеваю для истории своего русского тембо. На цветных photos он лежит, уткнувшись лицом в бардовую простыню, в спущенных голубых кал-сонах, как говорит миссис Мона. Его исполосованные ягодицы видны особенно отчётливо. Наклоняюсь к мужу, интимно шепчу:

— Милый, за то, что ты прячешь своё личико от жены и от Canon”, миссис Мона выпорет тебя в следующий раз. К тому же сегодня ты слишком откровенно вилял своей бесстыжей попкой перед принцессой Амирой. Хочешь ей понравиться? Ну, ну… Прочти в романе Андрея Гусева, что тебя ждёт в таком случае.

 

 

 

8.  ДЕБЮТ  ПРИНЦЕССЫ  АМИРЫ

 

 

— Милый, ты опять хандришь, не работаешь, ничего не пишешь. Целыми днями только и делаешь, что пьёшь пальмовое вино из холодильника. Я понимаю – жара, ты её плохо переносишь. Но ты ведь мэтр русской эротической прозы, почти как Андрей Гусев, — хихикаю я. Потом вежливо интересуюсь:

— Может быть, надо обратиться к миссис Моне за сеансом teaching?

— Пошла к чёрту твоя миссис Мона! — огрызается он.

— Понятно. Ты мечтаешь, чтобы в голубых кал-сонах, как говорит миссис Мона, тебя высекла принцесса Амира. Правильно?

I double fucked  your Amira! — орёт он.

— Когда только успел? — картинно изумляюсь я. — Ну… тогда тебе не будет стыдно повилять перед ней голой попкой в спущенных до колен голубых кал-сонах.

— Пошли вы все на хуй! — визжит мой тембо.

— Ладно, значит, так, — говорю ему, — вечером будет дебют принцессы Амиры. Конечно, если она согласится попробовать. Думаю, миссис Мона её уговорит. В любом случае с твоей хандрой надо что-то делать. Малинди – не то место, где глупый русский тембо околеет или сойдёт с ума, — пытаюсь я развеселить мужа.

 

Долго уговаривать Амиру не приходится. Эта принцесса начинает мне нравиться. Потупив глазки, она говорит, что хотела бы увидеть белого мужчину – mister Andy абсолютно голым, если можно. Тебе, принцесса, можно! я сама балдею, когда вижу тело Энди, особенно his cock and balls.

Вечером зову Энди в спальню. Он не откликается. Иду смотреть, в чём дело. Муж сидит в кабинете, что-то пишет. Прямо как мой любимый писатель Андрей Гусев.

— Быстро! пошёл в спальню! — командую ему.

Идёт. Я, как кроткая жена, следую в двух шагах позади.

— Раздевайся, обувь можешь не снимать, — говорю.

Ставлю голого мужа у спинки кровати так, чтобы он мог любоваться нашим супружеским ложем. На кровати лежит покрывало с вышитым слоном, у которого громадные бивни; но выглядит слон добродушно. Привязываю руки супруга к высоким балясинам, каждую руку по-отдельности. Ноги связываю вместе ниже колен, чтоб не мог брыкаться.

— Ты хочешь показать Амире мой хуй?

— А также твои balls, — хихикаю, — Амира сама тебе покажет, как дерут плёткой –  твоей любимой леопардовой плёткой. Надеюсь, у неё получится; а если что-то пойдёт не так, ей поможет миссис Мона с помощью bamboo canes. Миссис, как ты мог заметить, не верит в силу плётки.

— Я не хочу миссис Мону, и Амиру не хочу. Пусть они идут в пизду! Выдери сама.

— Милый, это старая песня. Тебя никто не спрашивает, что ты хочешь. Важно, что хочет глава семьи. А я хочу сесть в кресло в нашей спальне и наслаждаться спектаклем; и буду наслаждаться, мы ведь с тобой не ходим в театр.

— В Малинди нет театра.

Honey! спасибо за ценную информацию. Но сегодня театр будет. Домашний. В нём две чернокожие леди будут заниматься воспитанием моего белого мужа. Может быть, после этого он перестанет посылать матом свою жену и крестницу своей дочери. Радуйся, что миссис Мона не знает русского языка, но я могу перевести ей, что означает «на хуй» и «в пизду», куда ты соизволил нас посылать.

— Не надо переводить, — просит приготовленный к порке супруг.

— Ладно, не буду. Я послушная жена, слово мужа для меня закон.

Покидаю спальню, дверь оставляю открытой. Нахожу Амиру, на ней короткая цветастая юбка, чёрная майка на бретельках, на шее платок в горошек. Ладно, думаю, сойдёт; но туфли надо заменить. Даю ей свои коричневые босоножки на высоком каблуке. Когда надевает, говорю, чтобы выставила правую ногу вперёд. Делает. Смотреть надо дерзко, сверху вниз, даже если мужчина стоит перед тобой, — объясняю ей. Говорит, что поняла. Вместе идём в спальню, моя обувь нарочито громко стучит по деревянному полу в коридоре. Делаю это специально, чтобы Энди слышал и трепетал. Войдя в спальню, предлагаю Амире сесть в кресло, сама сажусь рядом, закидываю ногу на ногу.

— Милый, — говорю, — перед поркой ничего не хочешь спросить у мисс Амиры? Можешь спросить in English, она хорошо говорит по-английски.

Поскольку Энди молчит, я вылезаю из удобного кресла, беру со стола леопардовую плётку, вручаю нашу семейную реликвию Амире. На  суахили, чтобы Энди не понял, говорю: давай, принцесса! вперёд и не бойся. После чего плюхаюсь в кресло и наблюдаю.

Сначала Амира помахивает плёткой в воздухе; похоже, берёт пример с миссис Моны: принцесса видела, как та опробовала в воздухе розги. Потом Амира спрашивает, тоже на суахили, можно ли пороть плёткой по спине. Можно, отвечаю, но лучше дери по ягодицам. Если хочешь, левой рукой возьми his cock, а плетью в правой руке будешь драть. Тогда он кончит тебе в ладошку. Попробуй! — хихикаю я.

Нет, с первого раза принцесса не решается на такой шаг. Она аккуратно лупит плетью по ягодицам Энди. Тот изредка вскрикивает.

Дверь в спальню открыта, в дверном проёме возникает миссис Мона, с интересом глазеет на первое действие спектакля. Быстро включается в число исполнителей. Исполнителей экзекуции, разумеется. Мона принесла свежие розги, и они уже гуляют по попке Энди. После каждого удара леопардовой плётки от Амиры следует пара розог миссис Моны.

Наконец, Амира считает свою роль завершённой, переходит  в число зрителей, садится рядом со мной. Миссис Мона со  злостью что-то шепчет в ухо Энди. Небось, вспоминает непристойные предложения, которые тот делал ей по глупости; почему-то она никак не может их забыть и успокоиться. Потом одной рукой она хватает Энди за стоящий cock,  розгой в другой руке начинает лупить с удвоенной силой. У Моны длинные изящные пальцы; сама она сейчас похожа на разъярённую пластичную чёрную пантеру. Картина не для слабонервных, скажу вам.  

Энди не вытерпит такого натиска. Полминуты я размышляю: входит ли male milking в присутствии Амиры в планы миссис Моны. Однако у меня есть свои планы. Порывисто поднимаюсь из кресла, подхожу к мужу, опускаюсь на колени, Мона убирает руку, беру в рот Andys cock. Балдею от его солоноватого вкуса, начинаю сосать. Миссис Мона продолжает пороть Энди по ягодицам. Её розга словно вколачивает cock в мою глотку. Глубоко всаживает, так что я чуть не задыхаюсь. Впрочем, Энди долго не выдерживает и заливает меня своим мужским молоком. Глотаю... облизываю губы, снова глотаю. Выпив всё молоко, оставляю вымя в покое. Чуть позже вижу, как миссис Мона подносит к устам Энди изящную  холёную руку, в которой зажата розга. Он целует: сначала руку, потом розгу; с придыханием произносит thanks!”

Я надеюсь, что это thanks!” относится и к моей работе. Поворачиваю голову и смотрю на Амиру. Принцесса беззвучно хлопает в ладоши. У меня же в голове неожиданно возникает старая, слышанная ещё в Москве песня:

«Как это странно всегда,

Вроде бы взрослые люди,

А в голове ерунда,

Мечтаем, как дети, о чуде…»

 

 

 

9РАСПЛАТА  ЗА  ЕРЕСЬ

 

 

— Скажи, Джей, как ты думаешь: Святый дух исходит от Отца нашего небесного или от Сына тоже? — спрашивает Энди.

— Кто ж его знает, — растерянно бормочу я.

— Дорогая, мы же венчались в католическом храме. Значит, надо следовать католическому канону: от Сына Святый дух тоже исходит.

— И что из этого следует, мой сладкий?

— Это я так, к слову сказал. Просвещаю тебя, чтобы ты не впала в ересь. Смысл же, дорогая, заключается в том, что на все дела свои надо иметь благословение.

Здесь Энди делает паузу, а у меня хватает ума не спрашивать, чьё требуется благословение. Убедившись, что я умна, мой муж продолжает:

— Согласна ли ты с тем, моя венчанная жена, что в мире нет ни гомосексуальности, ни гетеросексуальности, ни даже асексуальности, а есть лишь скользящая сексуальность? И сообразно этому скользящее доминирование.

— Ага, милый. Но ещё есть Дженни –  глава нашей семьи, — счастливо хихикаю я.

Энди демонстративно не замечает мой выпад и спрашивает:

Darling, здесь в Малинди мы живём уже больше двух лет, правильно?

Я молча киваю.

 — За эти два года русский писатель ни разу не драл розгами свою венчанную жену Дженнифер, — продолжает Энди. — Даже для профилактики не порол леопардовой плёткой. Ты спросишь, почему?

— Я не буду спрашивать «почему». Я – глава семьи, а главу драть нельзя. Можно лишь исполнять мои приказы и любить. Понял, глупый тембо! — самоуверенно заявляю я.

— Дорогая, так было все два года: когда ты была беременна, и после рождения нашей девочки. Однако мы живём в изменчивом мире. Недавно сошло благословение выпороть леопардовой плёткой для профилактики венчанную жену Дженнифер.

С этими словами он хватает меня за шкирку и тащит в спальню, словно котёнка. Как и положено кошке, я пытаюсь царапаться, но не очень активно. В спальне на кровати уже лежит леопардовая плеть.

— Дорогая, ты сама разденешься или тебе помочь?

Ладно, думаю, исполню для тебя домашний стриптиз, глупый тембо. После стриптиза Энди багровеет, валит меня на кровать, но вместо того, чтобы оттрахать, упирается коленом мне в поясницу и начинает связывать.

Осёл! — кричу я ему, — fucking bastard! bullshit!!!

Он не обращает внимания на мои вопли. Спустя несколько минут я оказываюсь распластана на кровати: лежу на животе, со связанными руками и что ещё хуже – с широко разведёнными ногами, которые жёстко зафиксированы.

— А теперь, darling, мы можем поговорить, — усмехается супруг. Он долго бродит вокруг кровати, рассматривает меня с разных ракурсов. Потом заявляет:

— Я заметил, что кто-то много раз заходил с твоего ноутбука на сайты знакомств в Найроби. И даже не озаботился стереть историю посещений. Не иначе, как это была Амира. Правильно?

Я молчу. Жду, что он ещё измыслит. Сдаётся, что я дожидаюсь продолжения целую вечность.

— Что меня поразило, — возобновляет лекцию супруг, — на сайты знакомств заходили под ником Jennie-tiger. Может быть, это была миссис Мона, придумавшая себе такой экзотический ник? — ухмыляется Энди.

Я продолжаю молчать.

— Дорогая, коль ты молчишь, то…  думаю, что на первый раз твоим ягодицам будет достаточно семи десятков плетей. Но учти, если плётки окажется мало, то в следующий раз будут розги. Ты согласна, мой ангел?

— Да… — выдавливаю из себя.

— Что «да»? — злится он, — венчанная жена забыла, как надо обращаться к своему господину? Забыла, как господин наказывал её?

У меня нет сил отвечать.

Не дождавшись ответа, Энди принимается пороть. Миссис Мона фантазировала, когда говорила, что леопардовая плётка ни на что не годится. В руках Энди плеть пробирает всю меня насквозь. Я ору и умоляю мужа остановиться. Но ему плевать на  мои вопли, он продолжает лупить со всей силы. Кричу ему, что он садист. Это раззадоривает его ещё больше. Для меня же реальность становится какой-то неустойчивой, я больше не могу терпеть боль.

Please, no more! — визжу я, забыв русский язык.

Really? Relax your ass! Moreover, I’m gonna hit even your back, — смеётся он и продолжает драть. Останавливается, лишь когда у меня начинается истерика. Нежно гладит меня по голове. Я постепенно успокаиваюсь. Тогда он говорит, что осталась ещё третья часть порки. Спрашивает, когда я буду готова её принять: сегодня или в другой раз.

Он – форменный осёл или сущий дьявол. Я с трудом восстанавливаю дыхание и не собираюсь отвечать на его вопросы.

Show me how strong you are, — говорит мой венчанный супруг.

Я упрямо молчу. Он же продолжает тренироваться в английском:

Today I’m not playing games. I’m very angry about your behavior. Now your ass knows about it. …Well, what are we gonna do without delay? Perhaps you want to get photos, don’t you? So, present your bottom for the camera. 

Этот осёл достаёт iPhone и начинает снимать мою исполосованную попу. Потом говорит, что всё получилось великолепно, а слайды не мешало бы выложить на сайты знакомств в Найроби – разумеется, под ником Jennie-tiger и дать правдивый комментарий.

— Дорогая, сделаешь это? — вопрошает супруг.

Я благоразумно молчу. Он испытующе смотрит мне в глаза.

— Ладно, так и быть: больше не буду пороть. Сейчас не буду, — уточняет Энди. — Но вот тебе ручка и блокнот. Когда развяжу руки своей венчанной жене Дженнифер, то пусть она десять раз напишет фразу: “I dont want to be a whore”. Вопросы есть?

Глупый, глупый тембо!  Разве ты не знаешь:

«Если ты со мной,

  Мир меняет цвет,

  И других возможных вариантов нет...

  Нас ведёт любовь, если ты со мной».

 

 

 

10ГОСТЬЯ  ИЗ  ПРОШЛОГО

 

 

— Энди, — объясняю я мужу, — ещё в каменном веке у любого племени самой большой ценностью были женщины. А мужчины – это расходный материал природы. Понял?

— Пока нет… — бурчит он.

— Для существования любого племени хватит и одного мужчины, или двух… а женщин должно быть много, чтобы не случилось вырождение. Теперь понял?

— Ну…

— Что ну?!  Ты как относишься к своей единственной белой женщине? А чернокожих у тебя нет и не будет! — злобно шиплю я. — Ты порол плёткой свою единственную жену, — кричу ему.

— Моя единственная жена заслужила, чтобы плётка гуляла по её попе. Ты, Джей, должна сказать мне спасибо за науку. Что бы ни говорила индийская философия, живём мы лишь единожды. А раз так, то именно в этой единственной жизни и надо пороть жену плетью за её виртуальные секс-знакомства и прочее непотребство, которое она творила вместе с миссис Моной и Амирой. Этих сомалийских обезьянок тоже не мешало бы отстегать плёткой, а ещё лучше прогнать из нашего дома. В Древнем Риме, например, у женщин даже не было имён, ведь смешно называть по именам домашнюю утварь.

— Ты не тембо, ты – форменный осёл! — ору я. — Так вот осёл, я пригласила к нам в Малинди миссис Аманду из журнала Real Woman”. Надеюсь, ты её ещё не забыл. Вместе с миссис Моной она устроит тебе tremendous teaching за твоё неуважительное отношение к женщинам. Две миссис навсегда выбьют из твоей башки саму идею поднять руку на Дженни, — говорю я о себе в третьем лице. — Ты понял, глупый осёл?

Некоторое время Энди переваривает услышанное. Потом визжит, что выебет обеих миссис – и Мону, и Аманду. По его реакции я понимаю, что он испугался. Тогда объясняю, что миссис Аманда уже в пути; лучшее, что мой муж может предпринять – это встретить её в Moi International Airport  и привезти в Малинди.

— Возможно, что при обходительном отношении Аманда сжалится и не будет учить тебя слишком строго, — толкую мужу. — Чего не скажешь про миссис Мону, я ведь рассказала ей про твои бесчинства. К тому же, милый, ты стал плохо тра… — прикусываю язык, — заниматься любовью со своей женой, — целомудренно говорю, —  да, плохо. Может быть, после teaching  ты исправишься.

Он пытается поцеловать меня. Отстраняюсь. Говорю, что все эти нежности уместны лишь после исправления мужа.

— Две миссис устроят тебе запоминающийся правёж. Твоя попа, мой муж, будет рыдать кровавыми слезами! — зло говорю, вспомнив, как он лупил меня плетью. 

— Джей, когда ты мечтаешь, ты ни в чём себе не отказываешь. Я угадал?

Honey! вчера мы слушали свежую русскую песню. Там было:

«Ничего не жалко,

  Ни огня, ни слов,

  Если за мечту,

  Если за любовь», — хихикаю я. Энди молчит.

— Ладно, сладкий, розги будут учить тебя потом, — успокаиваю мужа. — А сейчас I want you to cum when Ill fuck you with my strap-on dildo. You dont have a choice. So, make it nice!..

 

***

Когда Аманда приехала, мы выделили ей комнату на втором этаже, рядом с кабинетом Энди. Увидев маленькую Натали, наша гостья умилилась тем, как та похожа на моего мужа. Энди был горд таким замечанием.

На следующий день оставляем маленькую Натали на попечение миссис Моны.  Ведём  нашу гостью в город. Сначала посещаем ресторан The Old Man & The Sea”. За обедом Энди рассказывает, откуда взялось название у заведения: в тридцатые годы прошлого века на сафари в Восточную Африку приезжал Эрнест Хемингуэй, и говорят, что именно здесь – где-то между Момбасой, Малинди и Ламу – Хэм впервые сходил на морскую рыбалку; ну а уж потом появилась знаменитая повесть “The Old Man and the Sea”. 

Аманда интересуется, не собираемся ли мы возвращаться в Москву. Энди отрицательно качает головой.

— Миссис Аманда, Малинди хорош тем, что отсюда недалеко до острова Сокотра. Там когда-то обитала возрождающаяся из пепла птица Феникс. Возможно, что дело было не в Фениксе, а в самом острове, столь удивительном, сказочном. И согласитесь, всегда приятно знать, что поблизости находится место, где есть шанс возродиться, — смеётся мой  муж. — Нет, Аманда, мы остаёмся здесь. Да и говорят, что в Москве революция назревает.

— Русский писатель живёт мифами о России, — бормочет Аманда, — даже я знаю, что там не будет революции, последняя случилась сто лет назад. А на Сокотре обитают не возрождающиеся в огне Фениксы, а йеменские мусульмане. Йеменцы хоть и воюют с саудовскими bastards, но сами ничуть не лучше этих ублюдков, которые угнетают женщин! — патетически восклицает Аманда.

— Миссис Аманда, саудиты не так уж плохи, — пытается утихомирить её мой муж. — Во-первых, они сказочно богаты, нефти у них немерено. Во-вторых, эти несравненные творения Аллаха постепенно приближаются к общепринятым ценностям. Женщины у них уже обладают всеми правами, — Энди усмехается, смотрит на меня и добавляет: — всеми правами, какие есть, например, у верблюдов и коз.

Аманда в гневе шипит что-то in English. Я же молчу и вспоминаю давний разговорчик с Энди здесь же в The Old Man & The Sea – мы болтали об очередных выборах русского царя. Я спрашивала у Энди, что произойдёт. Он зло ответил, что ни-че-го, растягивая «ничего» по слогам.  Потом сказал:

— Царь, как ты его зовёшь, правит восемнадцать лет. За это время он сколотил личное состояние в миллиарды долларов, развязал три войны – в Грузии, на востоке Украины, в Сирии. У него за спиной «Норд-Ост», «Беслан», сбитый пассажирский «Боинг» в небе над Донбасом, а ещё чай с полонием-210 в центре Лондона. Этот царь отдаст власть в результате бросания листков бумаги в ящик с прорезью? Даже не смешно. Личную безопасность такому царю может гарантировать лишь бесконечное продление его власти. Тем более что у царя столько болезненных психологических комплексов и маний… я не представляю, как он ещё в силах жить на свете.

Помню, в тот момент Энди надолго задумался. Я ему не мешала, смирно ждала продолжения, ковыряясь в тарелке с королевскими креветками. После паузы Энди проронил:

— Если что и произойдёт в Москве, то всё будет решаться на улицах… Предыдущий сон русских длился больше семидесяти лет; нынешний пока гораздо короче. Интересно, что будет, когда люди проснутся. Какая подберётся команда? Мы с тобой Джей ведь тоже anti-Putin team. Хотя я не исключаю варианта, что власть в России возьмут военные. С другой стороны… когда русскими столько лет правит чемпион Ленинграда по японской драке, то я… я начинаю задумываться над менталитетом своих соотечественников. Ведь каждый народ заслуживает того правителя, которого имеет,  — изрёк тогда Энди и злобно выругался.

Maybe, history has its own tragic irony, — сказала я ему. А сама подумала: «Наверно, мы уже никогда не вернёмся в Москву. Значит, и маленькая Натали не увидит Россию. Спасибо русскому царю-ироду».

Эти воспоминания пронеслись у меня в голове за одно мгновение, как короткий видеоклип. Когда я возвращаюсь в реальность, то слышу голос Аманды. Она словно подливает масло в огонь:

— Энди, а что можно сказать о путинской элите?

Мой муж морщится и произносит одно-единственное слово: троечники. Потом добавляет:

— С ними бедственно иметь дело. Опасно для собственной жизни.

— А разве здесь не опасно?! Придёт сюда какое-нибудь племя из Южного Судана… за протеином, — хихикает Аманда, — не боитесь?

Вопрос остаётся без ответа. Да и какой тут может быть ответ?!

— Аманда, ты есть агент KGB, — усмехнувшись, делюсь я вслух своей догадкой. — Дорогая, подумай: где Судан и где Малинди?!

— Прямой путь ищут демоны. А эти чёрные племена переплюнут любых злых демонов. Не пойму, кой чёрт, торчать вам в этом африканском захолустье, — не сдаётся моя подруга.

 

После обеда в ресторане мы ведём Аманду взглянуть на главную достопримечательность Малинди – белую колонну на берегу океана, увенчанную крестом, то есть Vasco da Gama Pillar. Вокруг полно туристов – и африканцев, и белых. Вдоволь налюбовавшись пятивековой архаикой, идём по тропинке, спускаемся к воде. Когда тропинка кончается, пробираемся среди влажных водорослей. В проплешинах среди них остались маленькие лужицы, а песок выглядит белым, как кость. В одной из луж с каменистым дном нам попадается крупная porcupine fish, попавшая в эту ловушку при отливе; рыбина действительно похожа на дикобраза. Потом мы долго стоим у края океана. Вблизи вода серая, чуть дальше светится зелёным цветом, а где-то далеко от берега становится синей. Может быть, это высокое небо придаёт водам океана синеву. Медленно плывущие редкие облака посылают на спокойную воду тёмные движущиеся пятна. Уже начался прилив, здесь в Малинди он высокий – больше трёх метров. Раз за разом приходится пятиться назад, чтобы каждому из нас не стать обитателем океана – каким очень скоро вновь сделается виденная нами  porcupine fish.

Затем мы направляемся к Uhuru road, там неподалёку есть дом девятнадцатого века. Он с колоннадой вдоль первого этажа, в нём находилась резиденция британских властей. Тут же в саду стоит памятник в виде мачты с парусом, который напоминает об экспедиции Васко да Гамы, посетившей Малинди в пятнадцатом веке.

Сегодняшний Малинди – это два разных города в одном месте. Европейская его часть включает современные магазины, Casino Malindi, которое называют маленьким кусочком Италии, ночные клубы вроде Pata Pata Beach Club на берегу океана или Fermento Disco Bar на Lamu road, комфортабельные отели. Арабская же часть напоминает средневековый город с соответствующими традициями. Не знаю почему, но арабов я не люблю и в их Малинди стараюсь не попадать.

Завершаем экскурсию по Малинди посещением древней Portuguese Church. Ещё обещаем Аманде, что покажем руины города Gede, который существовал в тринадцатом веке. Это недалеко от нашего дома. Говорю, что туда можно отправиться в любое время, даже поздним вечером. Наверняка в полночь там полно призраков, если кому-то интересно. Впрочем, Аманда приехала к нам в гости вовсе не для ловли привидений.

Приезд Аманды сулил новые впечатления. Вечером в спальне я говорю Энди:

— Ощущения… если добавить к ним ещё ожидания, то получится незабываемый волнующий микст.

Энди согласно кивает, нежно обнимает меня за плечи.

— Тогда поцелуй меня, тембо! — требую я.

 

 

 

11.  OUTDOOR  ВОСПИТАНИЕ

 

 

— Милый, — говорю мужу, — завтра в воскресенье мы покажем Аманде старый город Gede, потом отдохнём в Малинди в каком-нибудь итальянском заведении, а на следующей неделе она вместе с миссис Моной приступит к твоему воспитанию.

Тут я усмехаюсь, но подавляю смешок, чтобы лишний раз не испытывать судьбу. Поскольку Энди помалкивает, то я объясняю суть предстоящего:

— Наверно, помнишь, как миссис Мона «уговаривала» тебя завести ребёнка, нашу  Натали. Временами мне было очень жаль тебя. Теперь жалко не будет, потому как ты позволил себе чёрт знает что – поднял руку на главу семьи, на Дженни, — говорю о себе в третьем лице. — Такое Дженни не прощает. Заруби себе на носу: ничего подобного больше не повторится. Миссис Мона и Аманда проучат тебя, раз ты сам не понимаешь элементарных вещей. 

 Энди молчит. Чтобы усилить воспитательный эффект от сказанного, я продолжаю пугать глупого тембо.

— Аманда ещё сочинит и напечатает в своём журнале рассказ о воспитании русского Andy-tembo в Малинди. Понял? — вопрошаю супруга.

Подсознательно я считаю, что в любви, как и на войне, все средства хороши. Поэтому бестрепетно решаюсь отдать Энди в руки двух мистресс. Мечтаю о том, что они сделают мне послушного мужа… пусть и ненадолго; я ведь знаю: постоянно покорным мой хитрый тембо не будет никогда.

 

***

В понедельник после обеда маленькая Натали крепко спит в доме. Мы – Аманда, Мона и я сама – предвкушаем волнительный эротический спектакль, к тому же поучительный для моего мужа. Громко зову Энди на лужайку, что имеется перед входом в нашу африканскую недвижимость. Он приходит, все в сборе, представление начинается.

Mistress Amanda is gonna punish Andy in elegant black dress and black high heels.

Now it’s a correction time.  We’ll start our discussion with this paddle. You must be in a good listening mode, — объясняет Аманда, показывая свой девайс Энди. Тот визжит, что его никогда не пороли деревяшкой. Аманда громко смеётся. Я наблюдаю за спектаклем, сидя в большом  кресле с широкими деревянными подлокотниками. Оно нам досталось от прежних владельцев дома; может быть, им пользовались ещё английские колонизаторы, who knows? В соседнем кресле развалилась миссис Мона, закинув ногу на ногу; её светло-серая юбка задралась выше колен сантиметров на тридцать, а белые босоножки отчаянно контрастируют с шоколадной кожей ног. Если б я была парнем, mzungu, то…  наверно бы, кончила от одного только вида Моны.

Аманда расположилась на длинной массивной скамье, которую мы с Моной с трудом дотащили из дома до лужайки. Обычная скамья без спинки, правда, тяжёлая.  Я приказываю мужу раздеться. Он куксится. Строго говорю:

It will be paddling on the knees. Mistress Amanda will give you a lifelong lesson. So lower your pants and bend over her knees. Assume the position!

Энди орёт, что не ляжет на колени к Аманде.

— Етить твою мать! Милый, ты, видно, хочешь, чтобы мы тебе помогли. Я готова держать тебя за руки, а миссис Мона – за ноги и даже раздвинет их тебе, когда окажешься у Аманды на коленях.  Hakuna matataНо в таком случае Аманда отшлёпает твои balls.

В следующем эпизоде Энди покорно лежит на коленях у Аманды, выставив голую попу для наказания. Она велит ему приподнять попку как можно выше и упереться ладонями о землю. Делает. Но когда Аманда приступает к paddling, он громко орёт, пытается встать.

Келеме, мчензи! — срывается у меня с языка. — Stop your moaning, hubby! Take it like a man!

Миссис Мона усмехается; на суахили говорит, что мой муж во время teaching всегда пищит как ребёнок.

Влепив Энди пару десятков ударом пэдлом, Аманда останавливается, спрашивает по-русски:

— Понял в чём твой грех, мальчик?

— Надеюсь, вы скажете, — лопочет Энди.

— Что ж, раз не понял, то продолжим. I think you want me to hit you harder. Extra strokes? — зловеще вопрошает Аманда. Энди не успевает ничего ответить, на его ягодицы сыпется град ударов. His ass starts to burn like fire.

 

После paddling on the knees  Мона и Аманда тщательно привязывают голого Энди к скамье. Я в это время выбираю лучшие bamboo canes для порки своего любимого мужа. Выбрав, отдаю розги двум мистресс.

Andy, you need it!ласково убеждаю мужа. — Take my word for it, if I do say so myself. I love you, hubby. However, you must know your place!

Потом Мона и Аманда секут розгами одновременно, стоя по обеим сторонам скамьи. Связанному Энди не увернуться, сколько бы не вилял попкой: the forceful strokes leave red marks, making him moan.

После сорока розог – с каждой стороны – обе миссис останавливаются. Ягодицы Энди исполосованы красными стежками, на их концах кое-где проступает кровь. Энди просит у меня прощения. Я отрицательно качаю головой; говорю, что ещё рано прощать; объясняю, что well discuss it after the next forty strokes.

И тут начинается ливень. Я, Мона и Аманда прячемся в доме. Сквозь стекло окна смотрим на привязанного к скамье Энди. Ливень безжалостно лупит его голое тело. По иссечённым ягодицам текут кровавые слёзы.

— Дженни, а слабо тебе свежевыпоротого мужа отыметь страпоном, под ливнем, у нас на виду? — подначивает меня Аманда, — ну, чтобы он запомнил на всю оставшуюся жизнь.

В ответ я отрицательно качаю головой.

— Дженни, будь реалисткой, сделай невозможное! — упрашивает меня Аманда.

Я смеюсь и говорю, что для такого трюка лучше нанять каскадёра.

 

Когда дождь утих, мы втроём выползаем во двор. Аманда подходит к мокрому продрогшему Энди, говорит:

— Мальчик, по завершении teaching семь раз прочтёшь «Аве Мария». Если не помнишь текст наизусть, то найдёшь в интернете, когда мы тебя отпустим. A solemn atmospherethats what we want.

Миссис Мона согласно кивает в ответ на фразу in English. Чуть поразмыслив, Аманда добавляет:

 What is more, just now Jennifer will milk your cock. In addition to our punishment, it will be a special trip for you.

Затем она поворачивается ко мне:

Jenny! Make him shoot a huge load of cum!

Okay, — соглашаюсь я. Опускаюсь на колени рядом со скамьёй, на которой лежит Энди. A good lad, a fine lad! — ласково воркую мужу и принимаюсь за работу.

 

 

 

12.  ПОДАРОК  АМАНДЫ

 

 

Утром, когда Энди просыпается, говорю ему:

— Ты так сладко спал – значит, тебе не так уж и плохо пришлось во время вчерашнего teaching.           

Энди молчит; помалкивая, отправляется на второй этаж в свой кабинет. Ну и ладно. Тогда иду завтракать вместе с Амандой. За завтраком Аманда говорит, что решила сделать паузу в воспитании моего мужа. Ещё она просит отвезти её на берег океана, чтобы отправиться на морскую прогулку. Объясняю: до океана от нашего дома десять минут пешком; а по поводу прогулки надо спросить у Энди, вроде бы у него есть знакомый лодочник. «Щас спрошу», — говорю.  Иду к Энди.

— Нет проблем, — отвечает он на вопрос про морскую прогулку, потом ухмыляется и ехидно добавляет: — Морская прогулка нужна Аманде, как Хемингуэю… чтобы потом написать The Old Mistress and the Sea”? 

— Может быть, и напишет, — говорю, — или попросит Андрея Гусева, с которым она, как ты знаешь, хорошо знакома. Только здесь не какая-нибудь карибская лужа, а океан; значит, название должно быть The Mistress and the Ocean”, — хихикаю я.

 

Вернувшись с берега, Энди говорит, что Аманда уплыла с туземным лодочником, что на воде – мёртвый штиль, сегодня Аманда далеко не заплывёт. Лодочник покрутится неподалёку от берега и получит свои двадцать баксов.

Вижу в руках у Энди бутылку пальмового вина и стакан.

— Хочу поработать, а спиртное придаёт мне нужную лёгкость в письме, — объясняет он и идёт в свой кабинет.

…С предсказанием погоды Энди ошибся. После обеда поднимается сильный ветер, он гонит облака на юг в сторону Пембы. На нашем участке земли под порывами ветра раскачиваются кроны пальм, их листья мечутся во все стороны. На воде сейчас большая волна. Молю Господа, чтобы моя подруга вместе с лодочником не утонула в океане. Ей же ещё продолжать teaching  моего мужа. In God we trust, а у природы нет плохой погоды.

Аманда не утопла. С океана она приходит вся испачкавшаяся в песке, с ошмётками водорослей на обуви.

— Ни одной рыбы не видела, — говорит она.

— Немудрено. Трудно увидеть, когда такой ветер, высокая волна и полно пены, — отвечаю.

— Да, океан разыгрался, бурлил, взметал белые кипящие всплески… хотя громадные сине-зелёные волны с барашками на верхушках смотрелись обворожительно. Поутру океан лежал ровный, как гладильная доска, и была тишина. Вода вдали от берега выглядела тёмно-синей, почти фиолетовой – как в романах Хемингуэя. Но оказалось, что утром океан просто спал. Он коварен, этот тропический океан, и свиреп. И ветер был какой-то упругий, злой. Возвращаясь, уже у берега мы чуть не перевернулись, мне пришлось спрыгнуть с лодки, вброд продираться среди водорослей.

 Впрочем, Аманда вернулась с океана со здоровым румянцем на лице, посвежевшая, дерзкая. Она заявляет, что готова продолжить воспитание Энди.

— Пробовал ли твой тембо spanking loop? — вопрошает она.

Я даже и сама не знаю, что это такое. Объясни, говорю.

It’s a bit like a double cane but it hurts like fucking bitch. I’m gonna introduce spanking loop to Andy right now, — усмехается она.

— Что ж, давай попробуем, — соглашаюсь я.

Моя подруга идёт в дом за инструментом, а я зову мужа. Ветер немного утих, дождя нет, и даже проглядывает предзакатное солнце. Когда Энди является, вижу, что он пьян, наверно выпил целую бутылку пальмового вина. Мэтр эротической прозы, чёртов!.. Привязываю его к ближайшей от дома кокосовой пальме. За руки и за ноги привязываю, потом делаю верёвкой круговые туры окрест его поясницы и ствола пальмы. Налицо очень недурственный art bondage... ну, в моём разумении.

Возвращается Аманда. Наготове со spanking loop она ждёт, когда я завершу последние штрихи в деле художественной вязки. 

Супер! — восклицает она, когда я заканчиваю. — Теперь Всевышний обязательно благословит наше мероприятие!

Нивиза! классно получилось, — соглашаюсь я и хихикаю. Смотрю на Аманду, сегодня она особенно красива – с её милой улыбкой и чудесными тёмными глазами; жаль, что красота не гарантирует счастья.

 

Andy! Of course, I love you. You know I do. Но тебя надо учить примерному поведению и хорошим манерам, — говорю я и спускаю с мужа шорты.

Энди стоит с выставленной напоказ, оттопыренной попкой, словно напрашивается на порку, хотя следы от вчерашней учёбы ещё не сошли. Ничего, будет знать, как поднимать руку на Дженни, — думаю я.

Наконец, Аманда приступает. Неторопливо и размеренно она лупит по ягодицам Энди, как будто пыль из ковра выбивает. Что ж, в нашем случае она через красивую попку Энди вышибает дурные мысли, засевшие в его башке. Когда Аманда выбивается из сил и останавливается передохнуть, я пытаюсь втолковать мужу:

— You must obey me! And you will wear a chastity belt starting today. Understood? No? Maybe… you reflect on your cum? Don’t worry! You know that just a few minutes of prostate massage and you will cum in your panties like a good sissy boy.

Немного отдохнув, Аманда угрожающе шипит Энди:

— And here are the last twenty coming. You won’t forget these strokes ever

Amanda gives him very hard hits. His ass is red. I hope that she really changes Andy’s mind.

По завершении teaching Аманда отдаёт мне в подарок spanking loop. Занятная вещица, для устрашения Энди повешу её на стене в спальне.

 

***

Аманда вскоре покинула Малинди, попросив Энди проводить её в Moi International Airport. По своему обыкновению Аманда мчалась в неизвестность по неизвестной дороге. Перед отъездом она сходила со мной и Энди поужинать в The Old Man & The Sea”. Как и нам, ей приглянулось это заведение. “Small place but cozy and romantic”, — сказала она.

Энди заказал тигровые креветки and grilled lobsters. Пока готовятся, мы приступили к джину Gordons; я – с тоником, хотя малярии в Малинди нет, по крайней мере, в сухой сезон.

Аманда опять допытывалась, не собираемся ли мы вернуться в Москву. Я промолчала. Энди сказал, что на Земле грядёт потепление, льды растают, Россию затопит, она подобно Атлантиде станет дном. Потом через паузу добавил: даст Бог – приедем на новый берег, в Киев.

Потом мы сосредоточенно ели вкуснятину. Молча ели, потому что слишком вкусно.

Насытившись, Аманда вдруг неожиданно спросила у Энди:

— Вот ты писатель. Какой процент воды у нас в организме?

Энди с удивлением посмотрел на неё: так, будто увидел в первый раз – и её высокие скулы, большой лоб, и чуть плосковатый нос.

— Восемьдесят семь целых и три десятых процента, сказал Томас Хадсон наугад, зная, что это неверно, — процитировал Энди классика.

— А огненной воды сколько? — не унималась она…

Официант принёс тоник и ещё одну бутылку Gordons, которую заказал Энди.

— Ладно, давайте выпьем, — примирительно предложила Аманда. — За всё, чего у нас нет! — провозгласила она, силясь вспомнить нечто утерянное.

Мы выпили. Потом пили ещё – за то, чего у нас не будет никогда. Я сидела, не думая ни о чём. Иногда это у меня получается. Энди большей частью молчал, словно он не в ресторане The Old Man & The Sea, а в том море, где был старик Хэма, и где непринято болтать без особой нужды. Так что прощальный ужин получился грустным, с солидной дозой джина и безмолвия.

Аманда прощалась с нами, может быть, навсегда. Было видно: что-то её сильно гнетёт.

— Что тебя так огорчает? — спросила я у неё перед расставанием.

El mundo entero, the whole world, весь мир! — ответила она на трёх известных ей языках.

Куда ты теперь?

— У каждого наступает время нарушить собственные правила. Хочу купить пастбище, на которое пойдёт стадо. Или хотя бы увидеть его, — усмехнулась она.

 

 

 

13.  СТО  РОЗОГ  ОТ  ПРИНЦЕССЫ

 

 

В нашем доме в Малинди я имею обыкновение после обеда лежать в спальне голая под кондиционером. Включаю его на полную мощность, так что струи холодного воздуха словно переносят меня в морозную заснеженную Москву. На пузе у меня лежит notebook,  на котором я смотрю всякую всячину. Работающий ноутбук слегка согревает меня, заменяя московскую шубку.

Неожиданно в спальне появляется Энди; не раздеваясь, плюхается в постель, хищно вглядывается в экран ноутбука. Там нет ничего предосудительного, однако мой муж всё равно задаёт провокационный вопрос:

— Джей, как ты относишься к пансексуальности?

Набираю в Google «пансексуальность», кликаю, после чего перехожу в Википедию и  ангельским голосом читаю вслух:

— Пансексуальность – термин,  для обозначения сексуального влечения вне зависимости от биологического пола и гендерной идентичности.

— Ага… любовь не имеет границ, — говорит Энди.

— Мой тембо, а ты мог бы выебать какую-нибудь twiga kike? Они очень ласковые и любят сосать.

— Идиотка! — вопит Энди.

— Ну, тембо, они же травоядные, и значит, не откусят твоё сокровище, — хихикаю я. — Если самка жирафа ляжет на землю, у тебя получится её трахнуть? Или твой член слишком мал для этого?

— Джей, может быть, хватит.

— Что хватит? ты же постоянно мечтаешь выебать кого угодно своим длинным хуем.

Энди злобно щурится и отвешивает мне оплеуху. Я вскрикиваю – больше от неожиданности, чем от боли. Впрочем, пару мгновений спустя моя щека горит огнём. Shit! Я багровею от гнева. Самое ужасное то, что предыдущие порки ничему не научили моего мужа, он опять поднял руку на Дженни.

— Ладно, Джей, прости, — почти сразу, примирительно говорит мой муж.

Но я не собираюсь прощать. Буду наказывать. На сей раз без миссис Моны, без Аманды, которая уже уехала… я сама выдеру его до поросячьего визга. Выдеру на лужайке перед домом, и пусть видят все, кто захочет. Мне плевать!

Полдня дуюсь на мужа и не  разговариваю с ним. В семь вечера с заходом солнца волочу на лужайку скамейку для порки. Энди стоит у входа в дом, ухмыляется и даже не думает помочь. Меня это дико бесит. «Тебе же будет хуже, чёртов осёл!» — мысленно распаляю себя.

Включаю освещение на крыльце; лампа светит довольно ярко, во всяком случае голую попку мужа я смогу разглядеть.

— Милый, — говорю супругу, — иди, раздевайся и ложись.

— Ну, Джей! я же извинился. Прости. Давай обойдёмся без экстремальных игр.

— Не обойдёмся! — зло отвечаю ему.

— Нас могут увидеть. Ты сама не захотела, чтобы стоял сплошной забор вокруг дома. И наша дочка может услышать.

— Не услышит! — злюсь ещё больше, — с ней Амира, укладывает её спатьThe cane is just what you need! After caning we’ll see what your bum looks like and then I’ll forgive you. Кстати, Амира только обрадуется, когда увидит, как секут мзунгу.

— Джей! я люблю тебя, — приводит он свой последний довод.

— К чёрту любовь! — ору я. — Быстро, pants over! Assume the position! Karibu! — венчаю свой говор издевательским воплем на суахили и жестом указываю на скамью для наказаний.

 

Затем я тщательно и нарочито долго привязываю Энди к скамье. Привязав, ухожу в дом, чтобы посмотреть: спит ли маленькая Натали. Если какой-нибудь зверь набросится на голого Энди, лежащего на пузе, то или сожрёт, или выебет его. Я уж не говорю про всякую мошкару. Здесь Африка, — мысленно ухмыляюсь я. Честно говоря, мне уже расхотелось пороть мужа. Старой становлюсь.

Иду в детскую комнату, дверь открыта. Вижу маленькую Натали, спящую, и Амиру, которая уставилась в окно с видом на лужайку и разложенного для порки Энди. Увидев меня, Амира отлипает от окна и ехидно улыбается. Я же чувствую усталость, кураж прошёл, решаю остаться с дочкой.

Amira! Take it easy, говорю. Несколько секунд размышляю, смотрю в сумасшедшие глаза сомалийской девчонки, ещё мгновение думаю, на каком языке – английском или суахили – приказывать ей. Выбираю язык народов банту и бесстрастным голосом отдаю распоряжение об экзекуции. «Возьмёшь в кладовке bamboo canes, пойдёшь на лужайку перед домом, дашь моему мужу сто розог», — так бы это звучало по-русски.

Чернокожая принцесса недоверчиво смотрит на меня. «Амира! я не шучу. Учись наказывать белых мужчин, пригодится по жизни. Мой муж порку заслужил. Высеки его, и чтоб от розог остались на попе huge red marks. Иди!» — властно командую ей. Разумеется, всё это говорю на суахили.

Потом я смотрю в окно. At last, caning time begins. Завидев Амиру с пучком розог, Энди визжит как fucking pig. Амира выглядит неприступной строгой принцессой. Она снисходительно улыбается и начинает порку. Похоже, старается изо всех сил, потому что мой тембо пищит под её розгами беспрестанно, не останавливаясь ни на минуту. Хотя чёрт их знает: и Амиру, и тембо. Может быть, они весело играет свои роли в нашем домашнем спектакле. Я всё же думаю, что Амира просто-напросто способная девочка и быстро учится обращению с мужчинами, а Энди не повезло – сто розог от принцессы он будет вспоминать своим задом ещё долго.

Finally, he thanks her for teaching, but Amira strikes his ass with the bamboo cane once again, while he cries like a baby. It repeats several times.

 

Когда всё закончилось, иду на лужайку. Говорю Амире, что она молодчина. Наклоняюсь к мужу, втолковываю ему:

— Никогда не пытайся пересечь пустыню вместо верблюда, потому что ты – тембо.

 Амира не понимает по-русски, слышит лишь одно знакомое слово «тембо» и громко смеётся. Смекаю, что это у неё нервное, ведь чернокожей девчонке чисто психологически не так-то просто высечь розгами мзунгу. Я же продолжаю объясняться с Энди:

— Ты – тембо, красивый и сильный, за что я тебя и люблю. Но глава нашей семьи – я. Заруби себе это на носу! Понял? — почему-то срываюсь на крик, даже сама удивляюсь.

Потом, чуть успокоившись, говорю:

— Ладно, Энди, сама не буду тебя пороть… сегодня не буду. Прощаю твоё прегрешение. Сейчас пойдём с тобой в спальню, я буду любить своего тембо.

Отвязываю Энди от скамьи. Всё, пумзика. Идём трахаться. А роман, который пишет Энди, подождёт, ни фига с ним не случится. Рукописи не горят, но нечего создавать из них культ. Когда читаешь некоторые опусы, хочется спросить у их авторов: за что вы так ненавидите литературу? Даже Амира куда более полезное для словесности существо, — думаю я, глядя на разукрашенную розгами попку Энди. Ведь наверняка он напишет про сто розог от принцессы…

 

 

 

14.  ПОЕЗДКА  В  ЛАМУ

 

 

— Энди! говорят, что холод играет в русской литературе немалую роль. Русские писатели обожают воспевать красоту заснеженных просторов.

— Джей, окружающий нас мир фальшив процентов на восемьдесят. Что уж тогда говорить про литературу, которая является отражением этого мира, не всегда верным. Одежда становится мокрой от растаявшего в тепле снега, автомобиль плохо заводится, на дорогах скользко, того и гляди навернёшься. Я не отношусь к неизлечимо обманутым русскими зимними прелестями.

Потом через паузу Энди с грустью добавляет:

— Невозможно понять, где настоящий я – там, в заснеженной Москве или в последние годы здесь, в Малинди. Печально то, что никогда не узнаешь, каким в действительности был твой выбор – верным или ошибочным, ведь невыбранное потеряно навсегда.

Я молчу. Мне тоже бывает грустно, когда понимаю, что потеряла кучу путей в жизни.

 

Потом мы идём обедать, миссис Мона приготовила нам няма чома. Насытившись мясом, Энди вытаскивает из холодильника бутыль пальмового вина, наливает мне полстакана, а бутыль забирает с собой в кабинет. Пью свои полстакана, смотрю в окно – под ветром верхушки пальм кружатся в зажигательном танце, наверняка во время  прилива зелёно-пенные волны заливают берег. Я немного размышляю над будущим, затем иду на второй этаж к Энди. Нежно обнимаю его за  шею, подлизываюсь и говорю:

— Милый! мы уже столько времени живём на берегу океана и ни разу не съездили на остров Ламу. Там старый город сохранился куда лучше, чем здесь в Малинди или в Момбасе.

— Зачем нам смотреть какие-то древности, — возражает Энди, — в чём смысл?

— Иногда бывает смысл, который не имеет смысла, — говорю. — Поблизости от Ламу затонули корабли китайского морехода Чжэн-Хэ – того самого, который потребовал у жителей Малинди изловить жирафа для китайского императора. Так вот, спасшиеся китайские моряки обосновались на острове, взяли в жёны местных женщин. В Ламу у многих сегодняшних горожан есть предки китайцы. Это подтвердило ДНК-тестирование, — объясняю для убедительности.

— Ну и… почему надо ехать в Ламу? — упорствует Энди.

— Город основали в тринадцатом веке, всемирное наследие, охраняется Юнеско, — выпаливаю я. — Самый старый город в восточной Африке. А ещё Ламу был мировым центром slave trade. Сейчас это лучший курорт на всём побережье Кении. Ну, не считая Малинди, — спохватываюсь я.

    Так-то оно так, да трошечки не так… — начинает нести околесицу Энди.

— Be swift to hear me, slow to speak! ору ему бессознательно in English.Locals in Lamu use a donkey for transport. There are some three thousands donkeys on the island. In addition, you will be among them, хихикаю я. Потом для убедительности перехожу на русский:

— Как твоя мистресс я хочу показать тебе место, где торговали рабами.  Считай, что поездка в Ламу – это мой каприз. Понял? — угрожающе вопрошаю и строго, не мигая, глазею на мужа.

 

 

Мы делаем события, а они делают нас. Оставляем маленькую Натали на попечение миссис Моны. В Ламу мы едем на машине, плыть по океану слишком долго. А для авто двести километров сущая ерунда, особенно для сумасшедших местных водил.

В архипелаге Ламу несколько островов, самые крупные из них Pate, Manda, Lamu. Иногда про них говорят: hot, dusty islands of coconut groves and unemployed fishermen near the dangerous waters of the Somali pirates. Мы с Энди сомалийских пиратов в Ламу не видали, а сам остров оказался неплохим местечком и даже туристической Меккой. В старом городе нас встречает огромная белоснежная арка, по верху которой надпись: Welcome to Lamu, a UNESCO world Heritage city”. Считается, что Lamu is one of the few places that have been unchanged over centuries. The Lamu fort is majestic in its build and architecture. Форт в Ламу построен оманскими арабами в девятнадцатом веке; сегодня здесь библиотека, а при англичанах была тюрьма. Некоторым другим постройкам в старом городе уже семьсот лет, улочки там настолько узкие, что передвигаться можно лишь пешком или на осликах. Ощущение такое, словно ты перенёсся в Средневековье – Lamu history at its best.

В Ламу, как тут чаще всего бывает, сухо и жарко. Хорошо, что сейчас не начало года, когда стоит сорокаградусная жара. Набережная Ламу – это как Бродвей, местного разлива. Но спиртное здесь разливают не в каждом ресторанчике, чувствуется близость арабского мира; потому я и не люблю арабов, хи-хи. Набережная олицетворяет the spirit of Lamu. The people walk on foot or use donkeys as transport. А ещё в Ламу много кошек. Тут они полудикие, собираются в стаи и живут в районе набережной и морского порта. Забавно наблюдать, как перед началом прилива кошки рассаживаются цепочкой вдоль пирса и ждут, уставившись в океан. Когда рыбаки сходят на берег, то отдают им мелких рыбёшек и даже  головы крупных рыб. Кошки с достоинством утаскивают добычу в сторону и вдали от людей с жадностью поедают. В Ламу кошки ведут себя как симба.

В Ламу намного спокойней, чем в больших кенийских городах. После посещения сонного старого города и бойкой набережной мы направляемся в Шелу, это пара миль вдоль берега. Здесь классные пляжи с белоснежным песком, прозрачной чистой водой. Тут есть даже верблюды, и можно покататься на осликах. Местные очень трепетно относятся к ослам – своему главному транспорту. Автомобилей на острове нет, но подчас можно увидеть ниууши, мчащегося на мотоцикле или велосипеде. Мзунгу на мотоцикле нам не попадался, белые туттуристы.  

However, we can’t sleep on the beach standing as a horse. Ещё в Малинди для ночёвки я забронировала номер в Peponi Hotel”, which is at the Shela beach. Идём в отель, заселяемся. За ужином в гостиничном ресторане мы с Энди поедаем the honey chilli chicken и добавляем к птице сухое вино. Wine selection is good here. Однако после долгих прогулок по жаре я не насытилась цыплёнком. Говорю об этом Энди, он заказывает the crab claws и ещё одну бутылку вина в номер. Потом мы, не торопясь, поглощаем яства и холодное красное сухое в тишине своего номера. Спрашиваю у Энди, не тоскует ли он по заснеженной Москве?

— Лично для меня, —  говорит он, — ни заснеженная Москва, ни солнечная, ни летняя не совместима с путинским режимом, как не совместим он с правдой. При Путине Россия превратилась в страну, не пригодную для счастливой жизни.

— Энди, давай не будем портить себе вечер. Забудь полоумного русского царя! его не станет, он же глубокий старик.

— С ним скоро не станет России! — рычит Энди.

— Ну, милый, ты сам говорил, что каждый народ заслуживает того правителя, какого имеет. Значит, они такие – сегодняшние русские, живущие в России. Чёрт с ними, мы же смылись из их дома хи-хи и не вернёмся туда никогда, правильно?

Never say never again, — напоминает он.

— Всё же я думаю, что московскую квартиру давно пора продать. Пока царёвы слуги её не отобрали. За «квартирные» деньги в Момбасе можно купить приличную яхту. Ты ведь мечтал о плавании на Сокотру. Или уже передумал?

— Джей, я ведь не Васко из рода Гама. Кто будет управлять твоей яхтой?

— Сама научусь… — злобно ворчу в ответ.

— Джей, время не властно над тобой: ты как была слабоумной обезьяной, так ей и остаёшься. Давно известно, что самки обезьян не в силах подружиться с океаном.

— Ага… скажи ещё, что слоны офигенно плавают, — огрызаюсь я, — слоны, глупый тембо, даже не умеют прыгать.

Встаю из-за стола, с бокалом вина в руке подхожу к окну, смотрю на спокойный сегодня океан. Он, словно старое доброе вино, лениво вздрагивает в огромной чаше из берегов. Допиваю красное сухое из своего бокала, после вина с наслаждением плюхаюсь в мягкое кресло. Полминуты размышляю. Я знаю, что life is best for those who make love. Говорю Энди, чтоб разделся и голый подошёл ко мне. Он мешкает.

I said you to undress! Completely! Now!.. be quick!

Делает, подходит ко мне.

Honey, руки за спину! —  командую.

Левой рукой беру в ладошку его balls, нежно беру. Не мигая, смотрю Энди в глаза.

— Так… сейчас, чтоб быстро у меня кончил, — приказываю, —  не то выпорю ремнём твою толстую попу. Понял, тембо? хихикаю я, вспомнив “A Ladies’ Guide to Caning”. Впрочем, сегодня я не собираюсь наказывать своего тембо. Хватаю правой рукой его член и принимаюсь за handjobs.

 

…Закат на острове Ламу был яростный и таинственный. И сразу наступила ночь – звёздная, глубокая. Вокруг нас лежал мир застывших навсегда древностей. Иногда у меня возникает шальная мысль: зачем люди пытаются узнать своё прошлое? Ведь умершее нельзя возродить. А вспоминая плохое, мы страдаем; когда вспоминаем хорошее, то сожалеем об утраченном.  Неужто память дана человеку как наказание?!

 

 

 

15.  НА  ОСТРОВЕ  MANDA

 

 

— Милый, почему бы нам не съездить на соседний остров и не посмотреть средневековую Такву… ну, то, что сохранилось, — говорю я  после завтрака в “Peponi Hotelв Шеле.

    Опять! — визжит Энди, — что за страсть – глазеть на развалины?

Twice a year the people of Shela come to the Pillar Tomb in Takwa to pray for rain.

— И мы тоже будем просить дождя?! — ёрничает Энди.

— Соседний остров прельщает не только руинами Таквы. На острове Manda был самый древний во всём архипелаге Ламу одноимённый город Манда, он известен с девятого века. Энди! — восклицаю я, — на остров идёт паром, расстояние меньше одной мили. На Манде сохранились разные религиозные артефакты; может быть, их использовали приверженцы культа Voodoo, — фантазирую я, чтобы заинтересовать своего тембо.

— Ага… и ради этих артефактов вуду ты предлагаешь тащиться по жаре в порт в Ламу, ждать паром, плыть через пролив, плутать по твоему острову, — перечисляет Энди, прихлёбывая пиво. — Джей, странствовать по миру надо вместе с облаками. И вообще, я сделался усталым, сердце моё следует дремоте, — изрекает он перевод чего-то древнего, по-моему, из жизни египетских фараонов, — а знание Вуду опасно для всяких неумех, — разглагольствует он.

Начинаю злиться и ору:

Just because we’re not at home doesn’t mean I can’t punish you. I think I’ll be able to make you understand what I like. Hard spanking really improves your behavior.

— Джей, ты ведёшь себя как нижние приматы, у тебя мозг с ничтожным числом извилин, — ворчит он.

Honey, don’t try to bullshit me!  Тебе, милый, лучше запереть свой рот, пока не поздно.

— Джей, ты точно какая-нибудь англо-индуистская шпионка и учила русский язык в их разведцентре. По-русски правильно будет «прикусить свой язык», — хихикает Энди.

Долго, не мигая, выразительно смотрю на него. Молча смотрю.

 

 

…В полдень солнце стоит прямо над головой, его лучи пытаются пронзить тебя насквозь, словно это раскалённые иглы, что используются в колдовских обрядах вуду. Мы с Энди добрались до руин Таквы на острове Манда. От жары трудно дышать. Окружающий мир накатывает яркими красками растений, испарениями земли, а ещё запахами; среди них я отчётливо улавливаю запах разогретых на солнце камней – по сути, запах древности, от которого здесь никуда не денешься. 

— Джей, где же твои артефакты вуду? — возмущается Энди, — кроме полуразрушенной мечети, остатков каменных стен и груды камней, здесь ничего нет.

— Ну, милый, хочешь я воспользуюсь Вуду, чтобы развеселить тебя. Сделаю магическую куклу твоего русского царя, потом буду протыкать её раскалёнными иглами. Ты ведь сомневаешься в божественности его величия, — хихикаю я.

— Джей, ты идиотка!.. — вопит Энди, через паузу ехидно добавляет: — Тебя же отравят чаем с полонием двести десять или газом «Новичок». Либо прилетит к тебе «большое огненное бревно».

— Крылатое? с русского парохода?

Maybe И никакие талисманы вуду тебя не спасут.

Потом мы отдыхаем в тени, которую отбрасывает старинная каменная стена непонятно чего. «Как странно устроен мир, —  думаю я, —  мы на экваторе земли, at the Takwa Ruins среди дышащих жаром древних камней, но наша судьба и жизнь зависят от прихотей лысоватого неумного старика, захватившего власть в далёкой северной стране, откуда родом мой муж, да и мои предки тоже».

— Энди, я читала, что твой царь однажды сказал: зачем нужен мир, если в нём не будет России?! Мир в смысле world. Но я, правда, не понимаю, какое дело жирафам или, скажем, бегемотам до России. Где они и где Россия?! Твой царь тупица и лысый кретин?

Энди морщится и изрекает:

Quos Juppiter perdere vult, dementat prius, так считали древние. Кстати, у жирафов вес мозга на сто грамм больше, чем у твоих любимых бегемотов. Представь, маленькая голова на длиннющей шее, а мозг больше.

— А если сравнить с царём? — хихикаю я.

— Джей, на самом деле мы с тобой члены команды Путина, но нам дали задание говорить о нём плохое. Должны же у царя быть недоброжелатели?! ну, враги народа, короче… — лыбится Энди. — Мы с тобой выведены в романе как отвратительные отрицательные персонажи: практикуем BDSM, смылись в Кению – значит, предали Россию. Только такие гады и не любят Путина. К тому же нас с тобой подговорили против него либералы, или жирафы подговорили вместе с твоими любимыми бегемотами и сочинителем романа Андреем Гусевым.

— А…  ну, тогда другое дело, — восхищённо говорю я. — А как быть с вуду?

— С вуду разберётся охрана из ФСО! Или фэбосы. Непонятно другое: зачем мы сюда пёрлись в тридцатиградусную жару. Чтобы что?..  понять, стоя среди руин Таквы, что человеческая жизнь не имеет смысла. Есть способ проще. Выпив бутыль пальмового вина, легко приходишь к такому же результату, зато с меньшей затратой сил… Когда вернёмся в наш номер в отеле, я сяду в кресло у окна, буду пить холодное вино, а Джей станет ублажать меня медленным стриптизом под музыку народов банту.

— Ну да, раскатал губы, мечтать не вредно, — говорю ему.

— Потом я положу Джей себе на колени, — невозмутимо продолжает Энди, —  попочкой вверх и больно отшлёпаю, для порядка. После чего поставлю раком и выебу. Если венчанную жену Дженнифер долго не драть, то ей приходят в голову идиотские мысли. Всё понятно?

Я молчу и покорно киваю в ответ.

 

Когда возвращаемся в отель, всё происходит немного иначе. Я сажусь в кресло и приказываю Энди раздеться догола, после чего устраиваю ему spanking on my knees, звонко шлёпая по его попке.

Dont wiggle that much! — прикрикиваю ему, когда он начинает ёрзать по моим коленям.  

Вконец отбив ладошку, спрашиваю:

— Что нужно сказать, глупый тембо?

Сначала он молчит и краснеет.

Ну? — угрожающе ору.

Thank you, my mistress!  Я буду слушаться свою венчанную жену Дженнифер.

То-то же! Приказываю мужу стать передо мной на колени, а сама задираю вверх юбку и широко раздвигаю ноги; говорю, что если мне не понравится, то он получит хорошего ремня. После чего Энди старается ублажить меня своим язычком изо всех сил.

 

***

На следующий день на аэродроме Манды мы садимся в маленький самолётик и летим в Малинди. Когда попадаем домой,  the sun had gone down. На западе ещё светлое небо, а на северо-востоке уже двигается вал темноты, постепенно зажигающий огоньки звёзд. Рядом с нашим домом растут несколько пальм. Их кроны чеканно выделяются на вечернем небе. Длинные листья пальм парят над домом словно крылья огромных зелёных птиц. Войдя в дом, вижу, что маленькая Натали уже спит, миссис Мона любит рано укладывать её спать. Полчаса болтаю с Моной, узнаю последние местные новости и сплетни, потом иду спать. А Энди отправился на второй этаж в свой кабинет и что-то пишет. Наверное, он прав, когда говорит: жизнь такова, какова она есть; и больше ни какова.

 

 

 

16.  ТЕМБО,  ПЧЁЛЫ  И  СТРАПОН

 

 

В Малинди Энди завёл пчёл. Он поставил ульи на дальней лужайке нашей leasehold земли: четыре европейских улья, огородил их забором из проволоки, правда, непонятно от кого.  Местные ниууши в два счёта перелезут через этот заборчик. А слоны… да, они могут прийти из здешнего леса Arabuko-Sokoke, но мёд они не едят и панически боятся пчёл. Энди толковал, что пчёлы забираются к ним в хобот и жалят изнутри; а ещё жалят за ушами, где у слонов тонкая кожа, и около глаз. Энди держит аборигенных пчёл; говорит, что они хоть и мельче европейских, но зато выносливей. Впрочем, даже им он даёт сахарный сироп, когда бескормица. Так что у нас в доме всегда много сахара – целый мешок, пятьдесят килограмм.

«Энди, откуда ты знаешь повадки пчёл?» — спросила я однажды у него. Он сказал, что русский писатель должен знать обо всём, в том числе о животных; что именно по этой причине он и живёт в Малинди вместе с одной африканской обезьяной. Осёл!

— Энди, а ты мог бы сыграть Джеймса Бонда, — допытываюсь я сегодня.

— Нет, Джей. В киносъёмках я готов только на камео.

— Ты имеешь в виду роль русского писателя в Малинди? — уточняю я.

— Почему обязательно в Малинди?!  Я готов сыграть самого себя, например, среди слонов в Южной Африке или вкупе с почитателями культа вуду в Гане, — усмехается он. — Ладно, хватит болтать. Сегодня мы будем заниматься апитерапией.

— Ты собираешься лечить пчёл? Apis – это пчела.

— Я буду лечить тебя. С помощью пчёл!

— У меня ничего не болит, — опасливо говорю, чуя подвох.

— Значит, это будет профилактическая апитерапия для африканской обезьяны, — хрюкает он, — чтобы она не старела и хорошо ебалась.

Энди цепко хватает меня за руку и ведёт в спальню. Я не сопротивляюсь, даже интересно, что он придумал. В спальне Энди раздевает меня, кладёт в постель на живот, связывает мне руки и ноги, привязывает к спинкам кровати.

— Лежи спокойно, — говорит, — сейчас схожу за пчёлами. Не бойся, я принесу всего десяток пчёл.

 

Минут через семь Энди возвращается, вожделенно смотрит на моё тело.

— Джей, дрессировщики в цирке допускают зверям лишь пару ужалений пчёл. После этого зверь начинает слушаться и делает, что ему велят. …Логично будет, если африканскую обезьяну покорят именно африканские пчёлы, — смеётся он и показывает мне деревянную коробочку размером меньше смартфона, с фанерной крышкой, с окошком, которое обтянуто металлической сеткой. — В таких боксах обычно перевозят пчелиных маток. На тебя я не буду тратить матку, ведь если при ужалении пчела теряет свой стилет на салазках, то вскоре погибает. Кто тогда станет откладывать сотни яиц в день для пчелиного потомства?! — патетически восклицает мой супруг.

— Какие ещё салазки, глупый тембо? — я опасливо смотрю на коробочку.

— Спокойно! Никаких салазок ты не увидишь, а начнём мы сегодня с двух пчёл. В каждую ягодицу, — хихикает Энди.

Всё-ш-таки плохо, что я привязана к кровати и не могу пошевельнуться. Этот осёл может придумать что-нибудь особо болезненное.

Пчёлы в деревянной коробке отчаянно жужжат. Энди строго смотрит на меня, берёт пропитанный спиртом ватный тампон, трёт мне кожу на ягодицах. Потом чуть-чуть сдвигает крышку пчелиного убежища, хватает одну из пчёл за бока большим и указательным пальцами, прикладывает её брюшком к моей попе – всё это я вижу, повернув голову. Через мгновение я чувствую ужасную боль, кричу, а он сразу же вытаскивает из бокса вторую пчелу и та вгрызается в мою другую ягодицу.

Bullshit!!! — ору я на пике боли. Fuck! пчёлы будут покрепче, чем леопардовая плеть. Сравнить можно только с крапивой. Но крапивой Энди драл меня много лет назад, на даче в Подмосковье, тогда я была молодой.

А сейчас садист смотрит на меня с улыбкой.

— Энди, может быть, не надо больше? — умоляю я. Но безумец вытаскивает из коробки третью пчелу. Мгновение, и острая боль в ягодице продирает меня насквозь. Я визжу, как ошпаренная, виляю задом; наверно, со стороны всё выглядит забавно, только мне от боли не до смеха.

— Три пчелы точно умрут, они воткнулась слишком глубоко. Лежи спокойно, щас выдерну их стилеты с мешочками яда, — ворчит этот осёл, — если станешь дёргаться, не вытащу, а пчелиный яд будет втекать в африканскую обезьяну.

Пытаюсь успокоиться, хотя это непросто. Энди берёт пинцет, вытаскивает из меня пчелиные «хвосты», показывает и… без слов, без паузы вонзает в меня четвёртую пчелу. Я ору во весь голос. Хорошо, что дома никого нет, миссис Мона взяла маленькую Натали к себе в дом в гости. Продолжаю громко всхлипывать, на глазах у меня слёзы.

— Энди, я высеку тебя розгами до полусмерти, — говорю ему; шёпотом говорю, потому что у меня нет сил. — Я дам тебе двести розог!

Поворачиваю голову, вижу красные распухшие ягодицы Дженни. В отчаянии роняю голову на подушку.

— Ладно, Джей, — заявляет он, — тебе повезло: у тебя добрый тембо. На сегодня апитерапия is over. Когда развяжу тебя, немного полежи, а потом выпей спиртного. Можешь даже глотнуть своего любимого абсента Xenta, только не увлекайся, не то станет ещё хуже.

Я вновь всхлипываю, с трудом удерживаюсь от рыданий. Потому что больно! Он отвязывает меня от кровати и идёт во двор, чтобы выпустить оставшихся в  деревянной коробке пчёл. Осёл! Конец эпизода.

 

Встаю с постели, одеваюсь. Энди возвращается со двора, с интересом смотрит на меня. Иду к бару в нашей спальне, наливаю рюмку зелёненького абсента, пью, но хорошо мне не становится. Жду полминуты, выпиваю ещё одну рюмку. Никакого эффекта. Сегодня волшебный напиток не действует. Тогда кричу своему глупому тембо:

— Ты осёл вместе со своими пчёлами!

— Ты же говорила, что я тембо. Определилась бы, — ёрничает он.

— Как и другие писатели, ты классический осёл! — воплю из-за неутихающей боли в месте ужалений. — У Анатоля Франса мозг весил чуть больше килограмма, а у тебя и того меньше!

— Ага… почему  же у Тургенева был мозг весом в два килограмма? — продолжает спорить пустоголовый осёл.

Всё, хватит! Сейчас буду наказывать и трахать в наказание, – серчаю я. I am not the  type of girl that takes no for an answer.

My dear, I am no longer your wife. Now I’m your strong mistress.  I own you now. And I’ll make you cry when you cum… like a little bitch on first date.

Вот ещё! — злится он.

Liya na tabia yako usilaumu wenzako, говорю я ему на суахили.

— Такие надписи бывают на одежде у чернокожих девок в Малинди, — усмехается Энди.

— Ага, только сейчас это про тебя. Ты придумал заниматься дурацкой апитерапией. Теперь настало время собирать камни – кажется, так говорят твои любимые христианские пастыри.

— Для африканских обезьян апитерапия полезна, — дерзит мне отбившийся от рук тембо.

My dear! I love to fuck your ass and I’ll fuck you all night. So pants down, then  kneel over there as a punishment! злобно шиплю и показываю на угол в спальне.

 

За долгие годы дрессировки тембо знает, что когда я не в духе, то со мной лучше не спорить. Раздевается и стоит в углу, как миленький. Беру в руки смартфон, включаю видеокамеру; командую своему тембо, чтобы повернул голову. Делает.

Fine! Look at me now. Что нужно сказать, fucking silly guy?

Sorry, my wife.

Stupid! I am not your wife now. I want you to remember it! — стараюсь произносить чётко, чтобы хорошо записалось на камеру смартфона.

My mistress, I am deeply sorry, поправляется глупый тембо. Молодец.

— Радуйся, что я не ставлю тебя в угол на горох. Просто потому, что у меня нет гороха, в отличие от твоих дурацких пчёл. Зато у меня есть bamboo canes, хочешь их?

Он отрицательно мотает головой; я продолжаю съёмку видео.

— Ладно, honey, сегодня не буду сечь розгами, буду только трахать тебя. Всю ночь, понял?

Он покорно молчит. Очень забавно записывать на видео, как я учу уму-разуму своего голого мужа, – размышляю я и подумываю о ещё одной рюмке абсента. Пчелиная боль постепенно уходит. Хорошо. Смотрю на своего личного тембо. Ухмыляюсь:

Okay,  is your asshole sensitive?.. Молчишь? Ладно, сейчас мы это узнаем. Wait me!

Не раздеваясь, надеваю страпон, наношу смазку; полминуты размышляю о предстоящем, потом делаю пару глотков зелёненького абсента, прямо из бутылки; закрепляю смартфон с включённой камерой на высоком штативе, после чего ставлю тембо в поле съёмки, на четвереньки ставлю – как это и положено слонам; затем безумно долго трахаю его. Нежно люблю. Нет ничего лучше, чем владеть Энди.

 

…Потом, когда всё закончилось, я всё ж таки нахожу в себе силы встать и выключить камеру смартфона. Я ведь знаю, только картинка остаётся внятной на все времена. А сама тайна съёмки непостижима, она хранится космическими силами, которые буду похлеще, чем магия вуду.

Пока же в моей памяти остаётся финальный стоп-кадр: обессиленный Энди со счастливой улыбкой. И ещё почему-то вспоминается дивный закат на острове Ламу, который мы видели во время недавней поездки.

                                                                                                                                           

 

 

17.  КАПИЩЕ  ДЛЯ  МЗУНГУ

 

 

— Энди! миссис Мона говорит, что в Момбасе можно купить Андреевский крест из чёрного дерева. Я думаю, его надо установить во дворе возле пальмы.

Джей, зачем тебе крест? Поклонницам вуду крест без надобности, — хихикает Энди.

Милый, Андреевский крест можно использовать при твоём плохом поведении: буду к нему привязывать тебя, голого, и пороть леопардовой плёткой. Это даже символично, если правёж Andy будет происходить на Saint Andrew's Cross.

— Идиотка! — орёт мой муж.

— За «идиотку» тоже буду пороть, — спокойно говорю ему, — считай, что первое наказание на Андреевском кресте ты уже заработал.

— Сколько стоит этот твой крест? — горлопанит Энди.

— Ну, милый, совсем недорого, — лепечу ангельским голосом, — с доставкой будет всего семьсот американских долларов.

— За такие деньги можно купить целую пасеку! — вопит на весь дом мой супруг.

Honey! пасека у тебя уже есть. А привязывать тебя к пальме для порки не эстетично; мы что, обезьяны какие-нибудь?! — смеюсь я. — People say that a wife must give her husband a maintenance spanking at least once a month. It really improves his behavior.

    Fuck off! — огрызается Энди.

— И всё-таки, милый, я намерена следовать советам мудрых дам. Андреевский крест нам пригодится, особенно в хорошую погоду в сухой сезон. Так и миссис Мона считает. It will be a wonderful pastime!

— Джей! человеческие подполя в твоей башке отсутствуют, имеются лишь обезьяньи. Правильно?

— Милый, надо идти туда, где трава зелёная. Понял меня? — говорю я немного погодя. — Короче: семьсот долларов… или отлуплю тебя немедленно.

— Что ты скажешь тем работникам, кто будет устанавливать это замечательное сооружение? — кипятится мой супруг.

— Если спросят, что это такое – скажу, что сие есть капище для мзунгу, — усмехаюсь я, — любой ниууши проникнется уважением.

— Джей, дорогая, сходи на кухню, поешь что-нибудь. Учёные говорят, что если африканских женщин хорошо кормить, то их мозг увеличивается граммов на восемьдесят. Правда, это происходит не сразу, а лет за сто, но когда-то же надо начинать.

— Мне не надо увеличивать мозг. Я и со своими мозгами заметила, что когда мы бываем в городе, ты вожделенно глазеешь на  молоденьких местных женщин, — злобно огрызаюсь я.

— Да, длинноногие чёрные девки бывают чертовски хороши, — соглашается он.

Пытаюсь скрыть своё возмущение. Ангельским голоском говорю:

— Энди, у тебя есть я.

— Дорогая, ты – моя любимая белая жена, но ты же не можешь стать чернокожей, — хрюкает этот осёл.

— Что ж, я готова познакомить тебя с леди Twiga, она как раз в твоём вкусе.

— У неё длинная шея, как у жирафа? поэтому она Твига? Лучше б у неё были длинные ноги.

— У неё, милый, имеется длинный кнут, и она любит пороть им белых мужчин. Эта чернокожая барышня не раз признавалась подругам, что балдеет, когда зад у мзунгу из белого превращается в тёмно-красный. Леди Твига очень проворно обращается с кнутом. Так считает миссис Мона, а она знает толк в местных сплетнях.

— Джей! Господь в неизъяснимой своей мудрости сделал тебя одновременно моей женой и идиоткой. Либо тебя учили русскому языку в непригодном разведцентре. «Знать толк в сплетнях» – смешное выражение.

— Ха!.. с удовольствием послушаю, как ты будешь смеяться под длинным кнутом леди Твига, привязанный к Андреевскому кресту.  Так и представляю себе картинку: Andy is bound to a Saint Andrew's Cross to be whipped on his ass by the long whip. Fine

— Твоё fine может случиться, лишь если я дам тебе семьсот долларов на покупку сооружения. Думаешь, я их дам?

Honey, считай, что я их уже взяла с нашего счёта. Можешь меня поцеловать, любимый.

— Ага… — целует он меня в губы, да  ещё и кусает; потом злобно выговаривает: — Покупать твой крест столь же разумно, как считать, будто Солнце обнимает Луну в надежде, что та родит ему бледнолицего младенца.

Осёл! похоже, он напрашивается на spanking. Okay!  Чтобы показать свою власть, беру Энди за руку и веду в спальню, там ставлю его в угол.

Honey! руки на голову, — приказываю ему. Делает. Я же расстёгиваю ремень на его шортах, стаскиваю их вместе с трусами вниз, несколько раз звонко шлёпаю мужа по голой попе. Потом беру смартфон, включаю камеру.

— Милый, поверни голову! Хочу запечатлеть для истории личико непослушного мужа, поставленного в угол. Ну, быстро! не то выдеру розгами.

 

Сделав серию снимков, хватаю Энди за пенис; он большой. Не отпуская his cock, в сердцах выговариваю:

 — Ёбанный карась! Honey, сколько можно тебя уговаривать?! Будешь стоять в углу, пока не согласишься на покупку erotic Andrew's Cross.

После чего ухожу из спальни, уже в дверях оборачиваюсь и прибавляю:

— Когда надоест стоять в углу с голой попкой, позовёшь меня. Понял, упрямый тембо?

 

…Потом, когда Энди даёт добро на покупку Andrew's Cross, мы идём на берег океана. Там в небольшом кафе я предаюсь своему любимому занятию – глазею, как за крутым изгибом берега, в заливе, солнце медленно опускается в воду. Пока солнце соединяется с океаном, я успеваю выпить пару бокалов вина. Энди тоже любит вино с видом на солнечный закат. Нам подают крабов; их вытащили из панцирей, мелко порубили и зажарили в масле кокосов. Наконец солнце окончательно растворяется в океане. Смотрю на Энди, нежно лепечу:

— Милый, я послана тебе Богом. Жаль, что ты этого не понимаешь, потому что на самом деле глубоко в душе ты атеист.

— Говоря про пославшего тебя Бога,  ты имеешь в виду высшее божество вуду? — хмыкает Энди.

Honey, да будет тебе известно, что Bondye – всемогущий Бог – сам не вмешивается в дела людей. Для трансакций с людьми существуют божества Loa.

—  Ага… но Loa сильны в Западной Африке, а мы живём в Восточной, не так ли дорогая?

— Да, миленький. Потому у нас будет своё капище для мзунгу, во дворе рядом с пальмой, за семьсот долларов, — строго говорю я.

Leo ni siku ya furaha.

 

 

 

18.  ДЛИННЫЙ  КНУТ  ЛЕДИ  TWIGA  

 

 

— Милый, мы когда-нибудь поедем в Москву? — спрашиваю я у Энди, — нет, не насовсем, а просто посмотреть, как там сейчас.

— Джей! вот, скажи: может ли разумный человек, учитывая итоги двадцати лет Путина у власти, иметь надежду на перспективы в России?

— Откуда я знаю?! он же твой царь, а не мой.

— Ну напряги свои мозги. Или они у тебя потеряли эластичность, словно старая резина, лежащая под палящим солнцем на берегу океана. У путинского режима нет политической философии. Цель есть: деньги и власть. Но это, вроде бы, постулат мафии.

— Ты думаешь, в Москве с нами что-то случится? — уточняю я.

— Случится, не случится… у меня нет желания проверять. Putins land – это спятившее государство, оно практически постоянно ведёт войны.

 — Не все же русские воюют.

— И что? Совокупная ответственность власти и граждан существует всегда, при любом режиме. Если оказываешься в гитлеровской Германии, то рано или поздно на тебя начнут падать бомбы. Коллективную ответственность избежать невозможно. Это как гравитация или закон Ома – даже если о них ничего не знаешь, они всё равно действуют.

Okay! чёрт с ним, с твоим царём. Не огорчайся. Давай займёмся чем-нибудь приятным.

— Джей! ну… тебе же не нравится апитерапия. Ты не любишь и боишься пчёл. Кроме вуду, секса и твоих любимых ипопо тебя мало что интересует. Был такой эксперимент: молодую самку-обезьяну учёные воспитывали как человеческую женщину. До некоторого момента она хорошо развивалась, но потом внезапно развитие остановилось. Вот и мои попытки сделать из тебя жену русского писателя – такие же тщетные, — рассказывает мне Энди. — У тебя не получается быть настоящей Дженнифер, ты даже не можешь сыграть её.  

— Кто это, твоя Дженнифер?

— Дженнифер – главный женский персонаж в повести русского писателя Андрея Гусева «Наша дикая любовь в Малинди».

— Почему же я не могу сыграть её?! — возмущаюсь, — имена у нас схожие, а Гусев – мой любимый писатель, — хихикаю я. Потом строго пристально смотрю на мужа. Долго смотрю. Впрочем, иногда это не действует; вот и сейчас он неожиданно говорит:

— Джей, ты можешь шевелить ушами? почти все животные могут это делать.

— Нет, милый, не могу.

— Это плохо, — продолжает дразнить меня Энди, — тогда вряд ли ты сможешь заметить опасность вовремя. Остаётся лишь купить тебе рюкзак с колокольчиком.

— Зачем он мне?

— Когда станешь убегать от симбы, от своих любимых ипопо, или от русского царя, то будешь знать, по ком звонит колокол, — продолжает упражняться в остроумии мой hubby.

— Меня больше беспокоят твои пчёлы, они стали залетать в дом, могут укусить нашу дочь.

— Сколько раз тебе говорить, что пчёлы не кусают, а жалят. Да, они могут укусить своими жвалами, но это не больно, а лишь щекотно. Другое дело, когда стилетом они вонзались в ягодицы Джей во время апитерапии, тогда…

— Жаль, что я не высекла тебя за апитерапию, а лишь выебала, — перебиваю глупого тембо.

— Апитерапия полезна, но если тебе не понравилось, бог с тобой! Кстати, дорогая, раз уж ты заговорила про секс…  давно хотел спросить: с кем ебётся миссис Мона.

— Откуда я знаю. После смерти мужа… не удивлюсь, если у неё никого нет.

— Тогда... — делает паузу Энди, — почему бы нам не сделать её третьей? Будет чёрно-белая любовь с превалированием белого цвета.

Осёл и маньяк! мало мы тебя драли розгами, — мысленно бормочу я. Потом полминуты придумываю a new punishment для мужа, после чего выпаливаю:

— Милый, завтра миссис Мона намерена познакомить тебя с Twiga lady, — на самом деле, Мона об этом ещё не знает, скажу ей вечером. — Заодно леди Твига посмотрит our erotic Andrew's Cross. Может быть, наступит доминирование чёрного цвета, — задумчиво говорю мужу.

— Джей, человек предполагает, а звёзды располагают. Что уж говорить про намерения всяких чернокожих существ типа Моны и Твиги. Вдруг завтра случится конец света?

— Да, милый, всё возможно, покуда Москвой управляет твой царь Путин. Но если the end of the world is not at hand, то миссис Мона приведёт Твигу к обеду.

— Мы ещё и обедать с ней будем?!

— Что тут такого, honey.  И, кстати, как бы ты хотел: отведать длинного кнута до обеда с леди Твига или после? А может, ты достоин получить порку дважды – и до, и после обеда, — хихикаю я.

— Лучше всего получить Твигу в качестве послеобеденного сна.

Okay! обещаю, что получишь. Ты ведь ещё не имел cumming  на Андреевском кресте. Ay-hah! Long journey ahead! I want you to cum under Twiga lady’s whip. Если не будет удаваться, миссис Мона поможет. А я буду наблюдать спектакль, сидя в удобном кресле. Shake, honey!

Are you out of your fucking mind?

Успокойся, милый. Ты ж мечтал о длинноногих чернокожих женщинах, хотел отведать чёрно-белую любовь; я стараюсь воплотить твою мечту. Сразу две чернокожие мистресс тебя ещё не драли.  Возможно, после этого ты станешь вести себя прилично.

 

***

На следующий день после долгого позднего обеда я готовлюсь к спектаклю. Наша дочка в доме у миссис Моны; вместе с Амирой она вернётся завтра утром. Сама миссис Мона, Энди и леди Твига сидят за столом в гостиной, после обеда поедают сладости и фрукты. На столе у них стоит большая бутыль пальмового вина. Я же иду в спальню, надеваю длинное белое платье с рукавами и высоким воротником, чтобы всякие летающие насекомые не портили мне грядущее развлечение на свежем воздухе. Потом достаю из тумбочки свой новенький смартфон Lenovo, у него недурственная видеокамера; возвращаюсь в гостиную, мило всем улыбаюсь, демонстративно беру Энди за руку – пора, милый! – и веду его во двор. Около нашего капища в виде the erotic Andrew's Cross включаю камеру смартфона.

— Джей! У тебя проблемы с семнадцатым полем? а также с восемнадцатым и девятнадцатым?

Удивлённо поднимаю брови.

— Я про зрительные поля в твоей голове, в области затылка, —  говорит Энди дрожащим голосом; похоже, он не прикидывается и действительно нервничает. — Джей! зачем тебе фотографировать? ты не можешь запоминать картинки?

— Что тебя беспокоит, милый? А поняла: ты печёшься о своей душе,  фото и видео могут украсть душу, правильно? Наверно, ипопо тоже так думают, когда их снимают камерой, хотя проверить невозможно…

— Ты есть чиню и лао бай син, так сказали бы китайцы, — перебивает меня Энди, — да, да! ты деревенщина из Кисуму!  — верещит он.

«Московский осёл…» – бормочу я. Бросаю на него строгий взгляд, смотрю не мигая, почти полминуты смотрю. Вспоминаю читанные мной guides for mistresses:

“An important part of his punishment is to slowly undress him with his hands away. Prolong his shame. Tell him that he caused this himself and I’m only doing what’s necessary. Then whipping time”.

Кладу смартфон в траву. Командую мужу:

— Быстро, руки на голову! И чтоб не дёргался.

Медленно, смакуя, делаю своего тембо голым, как это и положено слонам. Потом тщательно фиксирую его на Андреевском кресте. Its all over but the shouting. Энди опять орёт, чтоб я выключила камеру.

Honey, раньше ты просил, чтоб с тебя не спускали голубые штанишки – кал…соны, как произносит миссис Мона; теперь не хочешь, чтобы я сняла видеоролик. А почему? Ты ведь можешь стать секс-звездой!

Мой супруг помалкивает, а я продолжаю:

— Длинноногие чёрные девки бывают чертовски хороши – кажется, подобным образом ты изволил выражаться. Так вот, чернокожие девки будут без ума от видео, в котором an ebony lady дерёт мзунгу кнутом.  Разве это не чёрно-белая любовь, о которой ты мечтал?! Сыграем в любовь, милый!  I’d like to watch how Twiga lady whips your ass. You are such a naughty husband, when are you going to learn? So, you’ll get some real tears today. And don’t forget why you are in this position!

 

Я сижу в кресле, near by the erotic Andrew's Cross and Andy. В соседнем кресле расположилась миссис Мона.

He looks sharp, without his kalsoni, — смеётся она, последнее слово Мона так и не научилась выговаривать.

Whipping time begins. We take some red wine and enjoy. Ещё у меня в руке Lenovo с включённой видеокамерой, я запечатлеваю происходящее.

Леди Твига прохаживается рядом со своей жертвой, поигрывая кнутом неимоверной длинны. Словно по заказу кнут у леди Твига с чёрно-белой раскраской; что ж Энди мечтал про чёрно-белую любовь, — думаю я. Сегодня главная роль у нашей гостьи, только она умеет обращаться со столь длинным кнутом. Я говорю ей, что пора приступать к teaching.

Twiga lady uses her nice whip to make Andy suffer. После первых двадцати strokes – чисто демонстративных, не очень сильных – леди Твига делает паузу. Наверно, она чувствует себя, как на сцене во время представления. Нарочито громко она произносит:

He can have a little rest now, then I’ll continue with my implement.

В спектакль вступает миссис Мона. Она считает, что лучшее teaching для плохих парней вершится при пустых balls. Что ж, если наш спектакль отобьёт у Энди охоту на чернокожих девок, то ладно. Мона надевает тонкие белые перчатки, просовывает одну руку между ног Энди, хватает его за balls, другой рукой берёт his cock и начинает доить. Энди тугой и медленный, так что Моне приходится много стараться, чтобы добыть мужское молоко.

After man’s milking our show goes on. Twiga lady whips my husband while missis Mona lectures him. Но потом и миссис Мона берёт в руки кнут. Он более короткий, золотистого цвета. Так что попку Энди поочерёдно награждает то чёрно-белый кнут, то золотистый. Очень скоро Энди начинает голосить. Тогда две воспитательницы делают паузу, чтобы их подопечный немного отдохнул. Надеюсь, Энди не притворяется, и эта новая порка пойдёт ему на пользу. Да, моего мужа надо периодически драть кнутом или розгами, иначе он станет ебаться с кем ни попадя, Im sure!

 

 Twiga lady stops at the first blood. Твига заявляет, что для первого раза будет достаточно. Мона смеётся, услышав про первый раз, но тоже готова остановиться. Я согласно киваю. I think it was a good hard thrashing;  впрочем, я не считала, сколько lashes получил Энди за полчаса teaching.

Заканчиваю съёмку видео, выключаю камеру смартфона; жду, когда всхлипывания Энди закончатся, и он чуть успокоится. Встаю из кресла, подхожу к супругу. Встав на цыпочки, чтобы дотянуться, шепчу ему в ухо:

— Миленький, ты по-прежнему считаешь, что я деревенщина из Кисуму? Или снова скажешь, что я идиотка?

Мой муж благоразумно молчит. Тогда я снова приближаю губы к его ушку и зловеще говорю:

— Как насчёт чернокожих дам? они действительно чертовски хороши, как ты изволил выражаться?

Энди не пытается встретиться со мной взглядом; надеюсь, что ему действительно стыдно.

How do you like me now? — задаю наводящий вопрос.

Не поворачивая головы, он громко произносит:

— Я люблю тебя, Джей!  Тебя одну, мою венчанную жену!

Что ж, обнимаю его за шею, целую в щёчку. Однако говорю, что вечером в спальне поставлю его в угол на полчаса; лёжа в постели, буду любоваться голым мужем, разглядывать следы от кнута на его попе и буду строго допрашивать. I am a believer in corner time for my tembo. I also believe that whipping is a good tool for keeping him subdued.

— Если мой тембо станет послушным, то дам ему любимое лакомство слонов – ананасы, — на финише спектакля ласково говорю я. Пора опускать занавес. Спектакль окончен, гаснет свет – в Малинди солнце заходит в шесть вечера.

Furaha ya maisha ni upendo! Love is the joy of life!  Иногда Энди говорит, что в любви я – одна из последних романтиков. А может, к чёрту эту любовь на грани, без берегов?

 

 

 

19.  РАЙСКИЕ  МУКИ  

 

 

Намедни я поняла, почему в доме появились пчёлы. Они летят на мёд. В своём кабинете на втором этаже Энди повесил на стену медовые соты с пасеки. Он берёт на кухне столовую ложку, выковыривает ей кусочек сотов с мёдом, ест, а воск выплёвывает в окно. Вот, пчёлы и летят в дом. Осёл! Говорит, что у него нет электрической медокачки, потому как все деньги мы истратили на мою прихоть: our erotic Andrews Cross.

— Милый, у тебя же есть ручная медокачка, — говорю ему.

— Джей, мёд добывают с помощью медогонки, не путай с водокачкой. Да, на пасеке есть механическая медогонка. И что, как ниууши, я должен до отупения крутить ручное устройство?! — Хочешь, крути сама, — предлагает этот осёл.

— Милый, Andrews Cross  нам уже пригодился. Где бы ещё леди Твига могла продемонстрировать тебе свой длинный кнут?! Кстати, принцесса Амира спрашивала у меня про это сооружение. Пришлось сказать правду, после чего Амира радостно заулыбалась.

— Амира такая же дура, как и ты. И никакая она не принцесса; она столь же принцесса, как я – китайский лётчик, — верещит Энди.

— Однако сто розог она влепила тебе как настоящая принцесса, помнишь? — усмехаюсь я. — Может быть, и леди Твига вместе с миссис Моной две дуры?!  Кстати, на пальме рядом с нашим капищем, ну…  Andrews Cross, я повесила колокол.

— Зачем?

Honey, даже Богу нужны колокола. Теперь в случае твоего плохого поведения станет звучать колокол – как призыв; после чего я буду наказывать тебя леопардовой плетью на Andrews Cross.

— Джей, у тебя обезьяньи гормоны вскипают до небес! — визжит Энди. — Я понимаю, у самок приматов гигантский полиморфизм, но ещё одна доза BDSM – вроде того, о чём мечтаешь сейчас – и тобой будут вынуждены заняться психиатры. Сходи в лечебницу, проверься!

— Глупости, мой милый, — отвечаю ему. — Хоть ты и сочинитель, но у тебя же есть медицинское образование. Ты должен знать, что BDSM не относят к психзаболеваниям.

— А к перверсиям? — спрашивает он. — Вместо бессмысленного чтения толстых фолиантов по истории литературы лучше б ты полистала справочник по сексопатологии. На книжной полке в моём кабинете стоит «Сексопатология», можешь взять.

Okay, милый, — усмехаюсь я, — непременно почитаю твою сексопатологию. Наверняка в ней найдётся масса жгучих идей.

Тут Энди сразу прикусил свой язык (кажется, так учил меня говорить по-русски этот осёл). Вижу, что он вовсе не рад тому, что вспомнил про справочник, и теперь опасается моих будущих мечт. Справочник я беру и внимательно его читаю. Нахожу кое-что полезное. Ещё раз убеждаюсь: в мире секса мало что удаётся добыть без хитростей. В этом смысле супружеская жизнь не исключение.

 

Обедать – у нас поздний обед – мы с Энди идём в an authentic old Swahili house, which is the best restaurant in Malindi. I meanThe Old Man & The Sea”. Там, пока ждём заказанную вкуснятину, я говорю Энди:

— Ты советовал прочесть справочник по сексопатологии. Так вот, в нём написано, щас припомню…  к уникальной межличностной связи, обозначаемой словом «любовь», ведёт только одна, обычно сложная, узкая и незаметная тропинка, — выпаливаю я. — Ещё там написано, что исхоженные дороги, по которым идут многие супруги, ведут совершенно в другую сторону. Понял?

    Пока нет; что я должен понять?

— А то, что вариант, когда я – глава семьи, и есть та самая единственная тропинка к любви, — втолковываю ему.

— Ты ж говоришь, что тропинка незаметная.

— Это не я говорю, а в справочнике написано. Я же эту тропинку заприметила. Теперь понял?

— А, ну если так… — неопределённо тянет Энди. В этот момент чернокожая официантка приносит нам осьминогов на гриле. Энди пожирает глазами голые ноги девки и только потом принимается за осьминогов. «Хороша… шоколадка», — бормочет он, что относится, как я понимаю, не к осьминогам.

Здесь в  The Old Man & The SeaЭнди называют mzungu from Moscow и наблюдают за ним с интересом, а меня из-за моей придирчивости не очень-то любят. После осьминогов прогуливаемся по городу. Когда выходим к океану недалеко от Vasco da Gama Pillar, Энди доверительно сообщает мне:

Putins land – это тупиковая ветвь эволюции. Рассказы в русских СМИ о хорошей жизни в России довольно смешны. Ну да, одни едят мясо, у других денег хватает лишь на капусту, а в среднем всё хорошо: в среднем люди едят голубцы. Нынешнее русское общество не аморально, оно постморально.

— Милый, ты же сам говорил, что надо учить китайский язык, потому как будущее принадлежит этим узкоглазым.

— Так-то оно так, да трошечки не так,  — бормочет Эди в ответ. Я же смотрю на океан. Океан для меня вечная тайна и вечное чудо, которое не  выразить словами. За возможность видеть океан я готова пожертвовать многим, и даже тем, что жизнь в Малинди всё больше изолирует нас от России. Конечно, есть интернет, и можно общаться с московскими родственниками и друзьями по скайпу. Энди знает русские новости не хуже, чем если б мы жили в Москве. Но не хватает живого общения; русских поблизости от нашего жилья нет. Мне в этом смысле куда легче, ведь я родилась в Кисуму, для меня Swahili почти как родной.

 

После прогулки по Sea Front Road, то есть по Набережной, возвращаемся из city в наш сельский дом. На крыльце вижу бегающую сине-оранжевую ящерку. Красивая. Энди топает ногой, и пугливое существо мгновенно исчезает. Иду в детскую комнату; маленькая Натали спит. Перекидываюсь на суахили парой фраз с миссис Моной; вскоре она уходит к себе домой. Энди, после прогулки по городу, весёлый. Он сидит в гостиной и пьёт пальмовое вино.

— Джей! у тебя ведь был длинный хвост, — говорит Энди, — до восьмой недели жизни, — добавляет он.

— А у тебя, мой муж, классные уши, как у тембо; что говорит про экстраординарный ум и предвещает долгую жизнь, — с улыбкой заявляю я. Милый, сегодня я предлагаю тебе mating bout. У львов, к примеру,  mating bout  может длиться несколько дней, когда львы трахают львиц по сорок раз в день. Я понимаю, ты – тембо и на такое не способен. Но попробуй хотя бы приблизиться к львиной доле, — хихикаю я. Honey, как насчёт здесь и сейчас?

— Джей, ещё древние люди знали, что после акта животные становятся грустными. Совсем не хочу видеть тебя грустной, ты мне больше нравишься такая, как сейчас.

— Осёл! Ты даже не тембо, ты классический осёл! — злобно ору я. — Тебя могут взволновать лишь длинные ноги чернокожих девок. Думаешь, я не заметила, как ты пялился на чёрную официантку в ресторане?!

— Ну Джей, я люблю тебя… но ты же не можешь стать чернокожей, — ухмыляется этот осёл.

Милый, я думала, что тебя отучили от хамства. Но нет. Похоже, пора снова пригласить в гости леди Твигу. И поверь, она не забудет взять с собой длинный кнут и не станет прекращать порку at the first blood.  She will learn youto learn to obey me.

— Джей, у тебя проблемы с мозговым кровообращением? У обезьян-алкоголичек мозг не в лучшем состоянии, — шипит мой муж. — Ты стерва, твоё место на кухне! Понятно?

Долго, не мигая, смотрю на своего тембо. Потом говорю:

There is no question of my place; you simply have to know yours. Wewe mzungu una tabia mbaya,с усмешкой добавляю на суахили.

— Ещё раз пригласишь свою леди Твигу вместе с миссис Моной... — вопит Энди, —  так вот знай, если они придут, я выебу и ту, и ту. Ясно?

Hubby совсем отбился от рук. Опять придётся учить его уму-разуму. Я приказываю глупому тембо идти в спальнюИ уточняю:

When I enter the bedroom, I want you to be naked and kneel for me. Be happy and enjoy! But don’t be too happy. I’ll do my best to knock you out!

 

He must wait in such position, until Jenny enters the room – whether Jenny comes in immediately or keeps him waiting several minutes as some women do. Это я не сама придумала, а вычитала в руководстве для мистресс. Должна сказать, что в справочнике по сексопатологии ничего подобного не описано. Я жду недолго, от силы пару минут; после чего иду в спальню воспитывать мужа. В руках у меня кнут золотистого цвета – тот самый, которым на Andrews Cross  воспитывала Энди миссис Мона. Войдя в спальню, вижу голого тембо, он стоит в углу на коленях, лицом к стене. Подхожу ближе, «поверни голову!» – говорю. Делает. Смотрит на кнут в моих руках.

Милый, у тебя есть два варианта. You have a perfect ass, ты своей попой вкушаешь этот кнут или... тут я ставлю паузу, гляжу на мужа с хитрым прищуром, — или просто целуешь кнут, после чего я беру тебя страпоном. Ну? Тебе какое наслаждение по душе?

— Лучше райское, — отвечает Энди.

Okay!  значит, получишь и кнут, и страпон. Христос носил один крест, а Дженни выпало целых два, — строго заявляю голому мужу.    

Энди притих и молчит. Ещё чуток мучаю его неизвестностью, прохаживаюсь перед ним, поигрывая кнутом.

— Воспитание требует жёстких мер и сильной любви, — ухмыляюсь, — мы с чего начнём, дружок? — вопрошаю я и удостаиваю мужа подобием улыбки.

Это вовсе не улыбка Моны Лизы. Это полуулыбка мистресс, которая обещает райские муки… between pain and pleasure. Карибу!

 

 

 

20.  ЖРИЦА  ВУДУ  

 

 

Последнее время я замечаю, что стала забывать русский язык. Кроме как с Энди мне не с кем говорить по-русски; вокруг все говорят на суахили или на африканском английском. В интернете я иногда захожу на русские сайты, в соцсети, но мне там неинтересно. К тому же русский новояз не всегда понятен. Вата, пенсы, победобесие, фэбосы... – каждый раз приходится задумываться над подходящим значением этих слов. Конечно, сленг есть и в английском языке, но там хоть можно посмотреть в словарях. Современного русского словаря у нас нет – где его купишь в Малинди. Опять же можно искать в интернете или поспрашивать у Энди, но он по своему обыкновению скажет, что я – слаборазвитая африканская обезьяна, которой ни к чему знать русский сленг. Потом ещё добавит, что обезьянам вполне достаточно английских dirty words. Московский осёл! Думаю, что он тоже скоро начнёт терять свой русский. Кроме редких приезжих, во всей округе нет русскоговорящих. К тому же Энди стал учить китайский язык, лучше б он выучил суахили, было бы больше проку.

Ещё Энди не перестаёт ругать своего нынешнего царя; говорит, что Putins land это антигосударство, что Путин не солидарен со своим народом, ведь средняя продолжительность жизни русских мужчин шестьдесят лет, а деду Путину уже под семьдесят. Я согласна, надо брать пример с дедушки Ленина. У того в пятьдесят три года обе части души ушли куда положено: одна – в царство мёртвых, а другая часть души возвратилась назад в бассейн космической энергии  и присоединилась к божествам  Loa, которых бесконечно много, как песчинок на берегу океана.

 

— Энди, у тебя ведь есть медицинское образование, — говорю мужу, — наверняка ты знаешь, сколько весил мозг Ленина.

Энди отвечает практически мгновенно, словно он википедия:

— Считается, что один килограмм триста граммов. А что?

— Просто я вычитала, что у слона мозг весит пять килограммов. Значит... — проделываю в уме нехитрые вычисления, — любой слон в три с половиной раза умнее Ленина, — хихикаю я.

— Джей, ты точно идиотка! — хрюкает Энди. — Будучи африканской обезьяной из Кисуму, ты имеешь мозг весом в пятьсот грамм; значит, слоны в десять раз умнее тебя?

— Если ты имеешь в виду себя, мой любимый тембо, то я готова согласиться, — примирительно говорю, затем восклицаю: — Какой ты умный, мой муж! Что, впрочем, не мешает мне быть главой нашей семьи, понял?

— Да уж, замечательная глава семьи... которая увлечена вуду, Лениным и BDSM.   А, забыл, ещё ты интересуешься историей литературы, правильно? — допытывается Энди.

— Ну... — мычу в ответ.

— Что тебе до этих персонажей  русских классиков?! Сколько можно увлекаться Достоевским? У него же все герои чокнутые, — говорит Энди. Потом уточняет: — Один прибил топором старушку; другие мечтали свергнуть божьего помазанника – ну, чистые бесы; ещё один вообще идиот. Вместо того чтобы читать пыльные фолианты, лучше б ты вступила в Чама Ча Мапиндузи.

— Это в партию что ли?

— Ну да, правящая революционная партия Танзании; здесь близко: едешь в Момбасу, а потом в Тангу.

— Ты чего туда не вступишь?

— Я пробовал на их сайте в интернете, — ухмыляется Энди, — но надо знать суахили. Для тебя же он практически родной.

Я молчу. На такие приколы не люблю отвечать.

— К тому же у них мало женщин во власти; может быть, тебе сразу дадут место в парламенте, — не унимается Энди. — Выборы для этого не нужны, женщин в парламент назначает президент этой замечательной республики. В России Путин не даст тебе место в Совете Федерации; у Путина тебя посодют: дедушка Путин любит Ленина, а ты считаешь, что любой слон в три раза умнее Ленина, — продолжает острить Энди. — У тебя есть перспективы только в Чама Ча Мапиндузи, они наверняка и гражданство тебе пожалуют. Тогда мы сможем взять землю в собственность на берегу озера Виктория или в Занзибаре. Хотя, на мой взгляд, лучше купить землю на острове Pemba.

    Что мы сделаем с нашим домом здесь?

— Здешний дом с землёй и пасекой отдадим какому-нибудь фонду народов банту; с условием, что они организуют тут музей русского писателя Андрея Гусева, литгерои которого действуют в Кении. Надеюсь, ты не против того, чтоб увековечить имя нашего создателя?!

— Я-то согласна, но ты всегда говорил о важных начинаниях: главное, чтоб благословение было.

— Дорогая, — усмехается Энди, — неужто твои любимые божества Loa станут возражать?!  Да, ещё... танзанийцы никогда не участвовали в зимних Олимпийских играх. Если мне, как твоему мужу, тоже дадут танзанийское гражданство, то я готов выступить в скоростном беге на коньках, я ведь окончил спортшколу по этому виду. Замолви обо мне словечко, когда станешь парламентарием, —  юродствует Энди.

Honey, но мы же не можем взять с собой в Тангу Амиру, чтобы сидела с нашей дочерью, а маленькая привыкла к Амире; не можем перевезти в Тангу миссис Мону и леди Твигу; кто будет воспитывать тебя на Andrews Cross?! да и сам крест не заберём с собой. Кстати, леди Твига сегодня придёт к нам в гости, ближе к вечеру. Я рассказала, что ты грозился её выебать – как ты изволил выразиться в прошлый раз. Теперь она мечтает тебя увидеть. За свои слова, милый, надо отвечать, — хихикаю я.

Энди переменился в лице и угрюмо молчит, а я продолжаю его пугать:

I know that she will use a new protocol. In addition, if I want, she is ready to brand you. Да, да! надо клеймить твои ягодицы. Чтоб было видно, что ты принадлежишь мне.

— Ты совсем охуела! Идиотка!!! — истошно вопит Энди.

— Ага…  — беззаботно соглашаюсь, — а ты сделаешься моим клеймёным тембо. Владельцы ценных особей издревле их клеймили, — мечтательно говорю я. — Ладно, пока отдыхай, а когда гостья придёт, я позвоню в колокол, что висит на пальме рядом с Andrews Cross.  Советую поцеловать леди руку, тогда есть шанс, что её кнут не будет слишком жгучим.

— Скоро я только и буду что делать – как целовать руки твоим чернокожим подружкам, — орёт Энди, —  проще выебать твою леди.

— Опять?! Ёбаный карась! — возмущаюсь я и решаю сказать Энди всю правду: — Милый!  ты, видать, не знаешь, что Твига – это мамбо, здешняя жрица вуду, а по сути священник, целитель. И пора тебе понять простую вещь: что бы ни случилось – всё дело рук Loa.

Энди ошарашенно молчит. А я продолжаю:

— Запомни, глубина вуду бесконечна. Всё будет, как решили божества Loa; если ты хочешь что-либо изменить, то об этом надо просить Loa.

 

 

После обеда отправляю дочку в дом к миссис Моне. Твига приходит в гости ближе к вечеру, приносит живого петуха и матерчатую куклу белого человека с нашитым на неё красным сердцем. Its a voodoo doll that looks just like Andy. Сидя в нашей гостиной, Твига долго и тщательно делает специальный макияж. Потом аккуратно протыкает иглами сердце куклы, оставляет иглы в сердце, показывает мне. Лучше протыкать сердце куклы щетиной борова, но как добыть щетину?! Около Casuarina road, где мы живём, легче встретить стадо слонов в здешнем лесу Arabuko-Sokoke, чем холощёного хряка. Завершив приготовления, мы идём во двор к Andrews Cross; птицу и куклу берём с собой. Я звоню в колокол. Когда появляется Энди, леди Твига показывает ему his voodoo doll.

Let’s see how strong you are, говорит она Энди. Потом пространно объясняет, что настал час искупления за все его мыслепреступления.

К моему изумлению, Энди вожделённо целует ей руку; покорно, словно зомби, он бесстыже раздевается догола и становится у Andrews Cross. Мне остаётся лишь зафиксировать его на кресте.

 ...Я люблю смотреть, как работает леди Твига. Это филигранная техника, высший пилотаж. Кнут у неё метра три длиной, однако каждый раз она попадает куда нужно – точно по голой попе Энди. Не выше, не ниже, а именно так, чтобы сделать его белый зад сначала красным, потом бардовым. И никаких захлёстов на бёдра.

Всё это я снимаю на камеру смартфона; позже посмотрю ещё раз, смонтирую фильм, добавлю музыку. И буду пугать Энди, говоря, что выложу видео с поркой в интернет. Даже название для ролика придумала: The young ebony girl whips mzungu.

После того, как Твига закончила трансакции с Энди, она приступает к самой важной части магической церемонии – к жертвоприношению. Она приносит в жертву птицу в знак уважения к Loa и чтобы высвободить энергию для сбычи мечт. К тому же Loa  ничего не делают за просто так, и забывать о подношениях нельзя никогда.

Как только Твига совершила жертвоприношение, я беру в руки Andys voodoo doll,  подхожу к Энди ближе. Он по-прежнему привязан к Andrews Cross.  Разглядываю его шикарно выпоротую попу; погладить попку мужа не решаюсь – ему будет больно, я лишь прикасаюсь ладошкой. Энди поворачивает голову. Не мигая, смотрю ему в глаза и громко произношу  the little love spell:

With love’s heart, your heart I pick,

Be asleep, or be awake,

To me come, and of love make.

Мысленно, in my mind, as a twist in my sobriety я говорю: Энди, я принадлежу тебе навек, ты самый красивый! я дарю тебе всю свою любовь.

 

 

 Вуду открывает  врата к истинной любви. По воле Loa  я стала сценаристом и режиссёром в наших с Энди role plays. We are all living in a world, which we create by our own mind. И нет любви без мудрости.

 

 

 

21.  MAINTENANCE  ВОСПИТАНИЕ

 

 

— Джей! ничего страшнее рождения с тобой уже не случится. Рождение – это ведь худшее, что происходит с каждым из нас, не правда ли? — допытывается Энди.

Меня разъедает червь сомнения; он всегда начинает точить меня, если не могу понять: шутит Энди или толкует всерьёз. Чтобы не выглядеть дурой, говорю:

— Энди, родившись, мы зато можем разделить на двоих пятьдесят оттенков серого. Не так ли, милый?

Энди мрачнеет. Он ведь знает, какая доля оттенков предназначена ему.

— Последнее время ты, мой муж, ведёшь себя хорошо, — ободряюще говорю ему. — Думаю, что на это повлияла магическая церемония, которую совершила над тобой мамбо – леди Твига. Однако все мамбо считают, что успешный результат магической церемонии надо периодически закреплять.

Энди мрачнеет ещё больше.

— Не бойся, глупый тембо, пока я не буду приглашать Твигу. Кое-что я умею делать сама. Сегодня, — объясняю мужу, — тебе предстоит сеанс maintenance воспитания. Разумеется, это будет  по воле Loa.

— Джей!  у тебя смещённая активность, я имею в виду твоё пристрастие к BDSM и вуду. Коварный  шайтан сбил тебя с пути, — пытается морочить мне голову Энди.

Fuck off! — прерываю его глупости. — Don’t try to bullshit me!  I‘ll give you twice the number of strikes with the long whip of the usual maintenance. Now be sure to scream! — угрожающе говорю мужу, — you know I like it when you scream!

— Дорогая, у тебя мозг стареет. Это трагедия. Ты не можешь придумать ничего нового.

— Ну, милый, мы можем заменить кнут на что-нибудь другое, — говорю ангельским голосом. Энди напрягается, настороженно молчит. Тогда я объясняю: — Когда последний раз ездила в город, то купила в shopping mall великолепную деревянную линейку в полметра длиной. Безо всякой задней мысли купила; наверно, Loa велели мне купить столь длинную линейку.

— Джей, твой мозг израсходовал весь запас глюкозы, правильно? — перебивает меня Энди,  — съешь пару кусков сахара-рафинада или хотя бы шоколадку.

Не обращаю внимания на глупые советы своего тембо, говорю ему: 

— Последнее время ты стал редко трахать свою жену. Порка пениса линейкой на Andrews Cross  вернёт тебе былую мужскую силу. Поверь, без порки нам сегодня не обойтись.

— Ты животное с маленькими мозгами! — орёт Энди.

Не отвечаю. Молча, беру купленную в shopping mall  линейку – разумеется, я купила её для порки мужа; ещё беру Andys voodoo doll, которую оставила мне леди Твига. Специальные иглы, что были в сердце куклы, Твига вытащила и забрала с собой. С двумя своими сокровищами – линейкой и куклой – я иду во двор к пальме, на которой висит колокол. Линейку и куклу кидаю в траву, растущую вокруг пальмы. Звоню в колокол, долго звоню; хорошо, что в доме, кроме Энди, никого нет, а то был бы всеобщий переполох. Когда Энди, наконец, появляется на крыльце дома, с усмешкой кричу:

Andy, is that you? Be mine! Карибу! Ты заставил меня ждать и нервничать. Быстро, pants down! если не хочешь, чтоб я отстегала линейкой не только your cock but your balls also.

 

…When Andy is bound to Andrew's Cross, мой внутренний голос говорит: пумзика! Я совершенно спокойна и никуда не тороплюсь. I do not have to wave, I smile. Вытаскиваю из кармана юбки начатую упаковку мирры; думаю, что Loa не будут возражать, если я немного пожую. Плюхаюсь в траву у пальмы, предаюсь наслаждению с миррой, краем глаза наблюдаю за Энди. Он надёжно зафиксирован на кресте и пока не дёргается.  Пока... поскольку скоро начнёт у меня извиваться, словно танцует твист – предвкушаю я. Сегодня Энди привязан спиной к кресту, лицом ко мне. He can only talk and scream, nothing more. And today I want to combine education and pleasure of my  tembo.

— Чего ты боишься, милый? I gaze at him. Почему твой член такой маленький?

Не дождавшись от мужа ответа, нежно прижимаюсь к нему, поднимаюсь на цыпочки, долго целую его в губы, проталкиваю свой язык ему в рот. Однако Энди словно не живой; по-моему, он искусно притворяется. Думаю, что хитрый тембо специально сдерживает себя, чтобы мне было неудобно пороть его пенис. Тогда опускаюсь на колени и пробую сосать.

You like it, come on! — приказываю супругу включиться в процесс; облизываю his cock, полностью беру  в рот. Я всегда балдею от вкуса своего мужа. У меня во рту его член становится упругим и большим. Но тут… Энди орёт, что я – африканская курва. Не фига себе! Злюсь на мужа за «курву», выплёвываю his cock, встаю, мерзко ухмыляюсь, говорю:

— Что ж, hubby, сейчас увидишь, как ведёт себя настоящая курва.

Теперь his cock стоит, словно сделан из бивней слона. Энди дерзко смотрит мне в глаза. Я же решаю хорошенько проучить его. Для начала беру в руки линейку, измеряю длину пениса: получается семь дюймов. Похоже, Энди думает, что с таким сокровищем можно дерзить жене. Глупый, глупый, тембо…  Несильно шлёпаю ладошкой по яйцам, от неожиданности – прежде я себе такого не позволяла – он громко вскрикивает. Я смеюсь, выдерживаю паузу, затем неторопливо объясняю:

— Видать, ты забыл, как я секла тебя в Москве, в полночь, при свечах… сразу после нашего повторного бракосочетания, — мечтательно вспоминаю я. Энди молчит. — Да, это было очень давно, honey, но сейчас, когда я сказала, ты вспомнил? — Энди не говорит ни слова. — Ты проглотил язык? — начинаю заводиться, — забыл, как драли твой хуй линейкой?! — картинно изумляюсь я. — Ладно… зато теперь африканскую курву ты запомнишь на всю жизнь, пороть буду до  слёз, — обещаю мужу.

— А если я сразу заплачу? — снова дерзит Энди.

Глупый смешной тембо… он ещё не понимает, что его ждёт. Ноги у него привязаны к Andrew's Cross и широко раздвинуты, член стоит колом, balls хорошо видны и словно напрашиваются на teaching. Собираю всю свою злость и луплю ладошкой по яйцам – уже намного сильнее, чем в первый раз. Энди задыхается от боли и орёт благим матом. Жду, когда он успокоится, после чего объясняю:

— Милый, ты больше не будешь дерзить своей жене. Никогда. Read my lips. Never. По воле Loa тебе следует запомнить это навек.

Затем я беру в руки  Andys voodoo doll, которую бросила в траву около пальмы. Кукла Энди без игл в сердце; она большая и годна, чтобы превратиться в my implement for punishment. Луплю his balls куклой. Несколько раз луплю, хотя и не очень сильно; может быть, Andys balls ещё пригодятся в супружеской жизни.

— Ну как, запомнил, что жене дерзить нельзя? Is that understood? строго вопрошаю.

Энди всхлипывает и утвердительно кивает.

Okay! Однако африканскую курву ты ещё не запомнил, мой сладкий. Long journey ahead! хихикаю я. — We’ll do it without a safe word this time. This isn’t sex play – it’s marriage management. It’s a severe corrective session to you. Your moans will give me the pleasure. And you’ll beg me to forgive you.

Беру линейку в правую руку, становлюсь справа от Энди и принимаюсь безжалостно пороть his cock.

 

 

 

22.  МЕРА  ЗА  МЕРУ

                                                                                                                                                                              

 

В тот вечер мы были дома с Энди вдвоём, маленькая Натали гостила у миссис Моны. Мы пили пальмовое вино, холодное; Энди поставил три большие бутылки вина в холодильник ещё утром, чтоб было чем спасаться от жары. В Малинди весь день стояла тридцатиградусная жара – сухой сезон as it is

— Джей! вот скажи: из чего состоит человек? — спрашивает Энди и наливает себе очередной  стакан пальмового вина.

Поскольку я молчу, то Энди, отхлёбывая белый холодный напиток, продолжает:

— Ты, Джей, видать, не знаешь, а я тебе скажу. Человек состоит из тела и души.

— Милый, это замечательное открытие, — хихикаю я, — какой ты умный, мой муж!

— Ты зря лыбишься, — говорит он. — Запомни, в будущее возьмут не всех. Даже божества Loa, которых бесчисленное множество, принимают не все души умерших. Правильно?

Я утвердительно киваю. А Энди злобно шипит:

— Нынешнего русского царя – как ты выражаешься – божества Loa не возьмут к себе. Он со своим замечательным государством даже у стариков отнимает последнее, пенсий лишает. Кто он после этого?! И куда же денется та половина его души, которая не уходит в царство мёртвых и обычно отправляется к Loa?

Вопрос, конечно, интересный, — думаю я. С помощью пальмового вина мы его точно не решим. Впрочем, нынче Энди не зацикливается на царе.

— Джей! знаешь, какие симптомы характерны при шизофрении? — спрашивает он.

Я отрицательно мотаю головой. Тогда он объясняет:

— Это триада симптомов – аутизм, расщепление личности и односторонняя активность. Последнее у тебя уже наблюдается, не находишь?

— Что ты имеешь в виду?

— Дорогая, твоё увлечение BDSM подошло к критической точке, — тут Энди усмехается, — я думаю, что лечение только одно: клин надо вышибать клином.

— Не понимаю, о чём ты…  пока не поздно, вспомни, кто глава семьи. Порку пениса у нас никто не отменял, — хихикаю я. — Дженни до сих пор ещё не драла твой хуй ребром линейки. Хочешь попробовать?

Тут Энди буквально свирепеет, хватает меня за шею и как маленькую мартышку тащит в спальню. Там бросает на кровать, рычит:

— Раздевайся!

— С чего бы это? — огрызаюсь.

Без слов Энди грубо срывает с меня одежду. Пытаюсь вырваться, кричу ему, что он осёл. Тогда надевает на меня наручники; интересно, где он их взял. Ору ему, что он поплатится за это. На мои вопли не обращает внимания, связывает мне ноги, накрепко привязывает к кровати. Кричу ему, что он bastard, московский урод, самодур…

— Дорогая, я не буду пороть pussy, поэтому ты лежишь не на спине, а на животе, — ухмыляется он, — но сейчас я дам тебе хорошего ремня; I wouldnt be in your place now.  Тебе, Джей, надо остановить в собственной голове движение плохой мысли. Для надёжности получишь forty very hard strokes по своей сексуальной заднице. После чего ты навсегда отменишь порку пениса в нашей семье. Договорились?

— Посмотрим, — отвечаю уклончиво, — если станешь очень больно наказывать свою жену, то не отменю.

После дюжины ударов я ору, что Дженни больше нельзя пороть. Энди смеётся и лопочет in English:

My dear, I’m the one who decides whether you get the new strokes or not. Youll get forty strong strokes. Is that understood?

«Осёл! наловчился в африканском английском и возомнил, что может пороть белую женщину; ничего я тебе ещё устрою», — думаю я.

— Джей, что сказано в Святом писании о поведении, подобном твоему?

Я молчу.

— Не знаешь, — продолжает он, — а я тебе скажу: мера за меру. Ладно, считай, что ты искупаешь вину всех скверных жён. The hand of the giver will not become scanty, — усмехается этот московский осёл и даёт мне очередной удар ремнём. После чего говорит: — Только деланием добра можно стяжать жизнь вечную, а я сейчас творю подлинное добро.

Stop squirming! — орёт он, когда я пытаюсь уклониться от нового удара. — Джей! бесы мучают твою душу, бесы пируют на тебе. Мой ремень пытается их выгнать. Тебе надо очиститься от бесовского зла. Right now, our house rules become the next: I tell you what to do; you say, “Yes, sir”.

Энди наматывает ремень на руку, зловеще глядит и продолжает терзать мои ягодицы. Я начинаю стонать и выть от бессилия и боли.

— Ну как, навилялась задом? — спрашивает он одновременно с сороковым ударом.

— Ты зверь! — кричу ему сквозь слёзы.

— Это тебе было за порку пениса, понятно? Мера за меру. Your ass is very red. Happy now? — ухмыляется Энди. — А теперь повторяй за мной: я, Дженнифер, только что наказанная… Джей, не слышу тебя! — возмущается Энди, опять берёт в руки ремень.

Ладно; говорю, как он хочет: «Я, Дженнифер, только что наказанная мужем…»

— Молодчина, — улыбается он, — повторяй за мной: я, Дженнифер, глава семьи, навечно отменяю у нас порку пениса.

Повторяю: «Я, Дженнифер, навечно отменяю в нашей семье порку пениса».

— Класс! у меня умная жена, — восклицает Энди, — такая ты мне нравишься; особенно, когда жена лежит голая и с красным задом после ремня. You sure look keen in such fine suit! — смеётся он. — Надеюсь, не надо объяснять, что Дженнифер наказана исключительно по воле Loa; всё в руках Loa, — улыбается мой муж. — Джей, любовь сродни вечности. Чтобы постичь эту вечность, тебе следует слушаться мужа своего и подчиняться его решениям. Однако хватит болтать. Сейчас буду тебя любить. Но смотри, если мне не понравится, снова выпорю ремнём. Поэтому наручники пока не стану с тебя снимать. И вообще, старайся... чтобы через девять месяцев подарить мне сына. Христос воскрес, и не стало больше ничего невозможного.

 

 

 

23.  СТАНОК  ДЛЯ  ВОСПИТАНИЯ

                                                                                                                                                                              

 

Вечером в уикенд мы с Энди идём на берег океана. От нашего дома идти к океану не долго; если не торопясь — то четверть часа. Когда выходим к берегу, над мирно урчащим океаном висит низкое, уже слегка приплюснутое солнце. Здесь на пустынном берегу мне порой кажется, что нет в мире ни войн, ни смертей, что жизнь будет длиться вечно, и нам под силу сделать всё задуманное. Я сижу на маленькой простенькой скамейке справа от Энди и бесцельно глазею на океан. Quite often words are not needed. And I know that taking time to do nothing sometimes brings everything.

Спустя немного времени солнце касается воды в заливе и прокладывает к нам жёлто-розовую сияющую полосу. Говорят, когда океан полностью берёт солнце в свои объятия, в небо иногда вырывается ослепительный луч изумрудного цвета как результат их любви. Может быть... сама я никогда не видела их любовного изумрудного луча.

Здесь на берегу, рядом с Энди, уже который раз у меня возникает непонятное, чуть-чуть тревожное, но приятное чувство. Наверно, это и есть ощущение счастья.

Потом я возвращаюсь в реальность, от которой бывает очень больно. И не только в переносном смысле.

— Энди, ты зверь! — горячо восклицаю я. — Ты выпорол ремнём взрослую белую женщину, мать твоего ребёнка. Просто так тебе это не сойдёт.

— Зато теперь в нашей семье отменена порка пениса. Как ещё можно было добиться столь замечательного успеха?! — потешается этот осёл. — В Москве, когда ты была рабыней, я порол тебя и плетью, и ремнём; даже крапивой драл. Если забыла, то прочитай у Андрея  Гусева “TRANSGRESSING 19: Джей и крапива”  — радостно объясняет  Энди.

— Ты зря радуешься, — говорю ему, — любую отмену, а значит и отмену порки пениса,  можно временно приостанавливать. К тому же никто не отменял ballbusting, и я не отказываюсь от мысли клеймить своего мужа. Будешь ходить с буквой J  на ягодицах – по первой букве моего имени.

— Глава семьи Дженнифер напрашивается на порку ремнём? Тебе так понравилось вилять задом в прошлый раз, что хочешь попробовать ещё. Я правильно понял, дорогая? Twist again! — гогочет Энди, — like we did last time.

— Осёл!!! — кричу ему. — Я позову миссис Мону, леди Твигу, Амиру. We’ll use canes to make your ass red and force you to scream, cry, moans. Вчетвером мы сделаем из твоей попки кровавое месиво. Your proper place is... leashed, collared and on your knees! Как тебе такая идея?

— Ты совсем офонарела! Твои мозги годятся лишь на то, чтоб обжарить их в панировочных сухарях на сковородке и съесть. Боюсь, правда, что получится слишком маленькая порция, — верещит Энди. — Ты, конечно,  можешь пригласить в гости своих подружек. А я расскажу им, как, по воле Loa, Дженнифер восхитительно виляла задом под моим ремнём. После чего исполняла все мои желания, даже извращённые. Думаю, что леди Твига, мамбо, будет в восторге от моего рассказа – ведь всё случилось по воле Loa, не так ли? — усмехается мой муж. — Да и миссис Моне с Амирой полезно знать, что ждёт непослушную женщину: белую и уж тем более чернокожую. Все женщины – это по сути слабоумные мартышки, — наглеет Энди. — И вообще, дорогая... сын божий Иисус Христос пришёл в этот мир, чтобы заплатить по нашим грехам. Ты не веруешь во Христа, потому тебе пришлось платить за грехи своей попой.

— Энди, мы венчались в Holy Ghost Cathedral;  маленькой меня наверняка крестили в Кисуму, ведь Кения христианская страна; а культ вуду признаётся католической церковью, божества вуду очень похожи на христианских святых. Стало быть, — подытоживаю я, — Христос искупил и мои грехи.

— Тебе, Джей, надо жить по правде и истине, твоё сердце должно быть открыто для Христа, — бубнит Энди, а в глазах смешливые  искорки. — Да, ещё в позапрошлом веке Ватикан признал вуду разновидностью католицизма. Однако у тебя, Джей, лишь претензия на веру, а не вера. Ты предаёшь народ, страну и лично товарища Сталина… тьфу! папу Франциска. Успей покаяться раньше, чем случится второе пришествие Христа! Ясно?

Энди любит троллить меня. Я не спорю с ним, притворяюсь пай-девочкой, которая отказалась от мести. Примирительно чмокаю мужа в щёчку. Мы сидим на берегу залива, в котором утонуло солнце, и непонятно чего ждём. Очень скоро ночь вытесняет остатки света, на экваторе это происходит внезапно. Темнота подступает к самым глазам, давит на ресницы. А небо и океан живут своими собственными жизнями и по-прежнему разделены.

У Энди есть фонарик, он идёт первым и освещает тропинку, что ведёт к нашему дому. С лучом, запущенным Энди, темноте в моём мире достаётся куда меньше места.

 

 

На следующий день, я спрашиваю у миссис Моны, можно ли в Момбасе заказать из чёрного дерева две соединяющиеся доски с прорезями для рук и шеи. Мона хитро щурится и говорит, что всё подвластно Loa, что для Loa нет ничего невозможного.

— Тогда узнай, сколько это стоит; Энди стареет и совершенно отбился от рук, — говорю это на суахили, чтобы Энди не понял, если вдруг слышит нас. Говорю и горестно вздыхаю.

Мы с Моной жуём мирру, свежую только что с рынка. Мона смеётся, она почти всегда бойкая. С усмешкой, на суахили советует мне:

— Пригласи Ариэль, эта девочка обожает древние колдовские развлечения. Ариэль даст Энди хороший урок. Да и мы с тобой немного развеемся. It will be a fine event! — заключает она in English.

Спустя неделю, тайком от Энди я заказываю в Момбасе станок для воспитания. Потом договариваюсь с Ариэль о сценарии будущего действа. Всё! осталось дождаться, когда воспитательную машину привезут. Местечко для неё я уже подыскала –  надо поставить во дворе, около самого большого нашего дерева.  Maybe Andy will learn where his place is. But maybe it takes some ultra-new punishments for him.

 

 

 

24.  КОЛДОВСКИЕ  ИГРЫ  АРИЭЛЬ

                                                                                                                                                                              

 

Мы с Энди идём в книжный магазин, что в районе аэропорта. Там есть книги на английском языке, свежие газеты. В магазине Энди покупает какую-то horror story и ворох цветных газет. Потом мы сидим на скамейке, смотрим, как взлетают и приземляются самолёты. В аэропорту Малинди две взлётно-посадочные полосы, они проложены перпендикулярно друг другу; одна полоса девятьсот метровая, другая – полтора километра. Самолёты здесь летают не часто, а увидеть большой самолёт сродни везению.

Мы молча глазеем на небо и непонятно чего ждём. Энди первым нарушает молчание:

— Джей, если купюру в десять австралийских долларов разорвать пополам, то каждую половинку можно законно обменять на пять долларов. Вот куда надо ехать жить. Тем более что и язык там английский, а не твой суахили.

— Ага… на суахили в Австралии не говорят, но и elephants там отсутствуют. А ты у меня – тембо. Австралийские женщины будут бросаться на тебя в экстазе, как на экзотическое существо.

— Джей, ты полагаешь, что всю оставшуюся жизнь мы проживём в Малинди?! Или хочешь поехать к чёртовым индусам, которых ты обожаешь?..  это не так далеко и там английский язык… но индусы пахнут мышами! — неожиданно вскрикивает Энди. — А может быть, ты хочешь вернуться в империю зла?

— Раньше ты обозначал Москву как Putins land, — отвечаю я.

— В Москве всё меняется в худшую сторону. Похоже, это действительно тупиковая ветвь цивилизации. They have sold their souls to a demon! — восклицает он. — Нынешний русский царь, как ты, Джей, выражаешься, просто-напросто дряхлеющий мзунгу. Ленин умер в пятьдесят три года, его называют дедушкой Лениным; теперешнего царя, которому под семьдесят, почему-то дедушкой не зовут. Видать, не дорос ещё… Нельзя представить будущее, правильно не оценив настоящее. Так вот, правитель, у которого каждый подданный имеет телезомбоящик, ведёт себя иначе, чем тот правитель, у которого любой гражданин вправе купить ружьё.

— Энди, ну почему тебе не нравится твой царь?! Он говорил, что ты попадёшь в рай, ну… как русский, после начала атомной войны. А я и все остальные просто сдохнут. Мне так объяснила леди Твига; она, как тебе известно, мамбо, и вынуждена следить за тем, что происходит в мире.

Энди не перебивает и, кажется, пытается уяснить мою картину мира. Потом заявляет:

— Джей, среди твоих чернокожих подружек надо ввести церебральный сортинг. Не волнуйся, прижизненный, я не собираюсь поедать их мозги. Триста граммов мозгового вещества – а больше у них не наберётся – слишком маленькая порция для хорошего обеда, — усмехается он. — Маленькие головы твоих чернокожих обезьянок способны лишь следить за бесконечными глупостями царей и заниматься колдовством, прикрываясь вуду. Смешно! Ваши выдумки о неисчислимых божествах Loa это гнусная антисоветская, тьфу!.. антихристианская ересь! — гогочет он.

Говоря о колдовстве и вуду, Энди словно догадывается о предстоящем. Что ж, сам накликал сессию с Ариэль.

— Какой ты умный, мой муж! — лепечу я, — и офигенно проницательный. Сегодня к нам в гости придёт чёрная обезьянка Ариэль, которая обожает колдовские обряды. — Энди выжидательно уставился на меня, а я продолжаю: — Думаю, она уже на пути к нашему дому. Амира ещё утром забрала маленькую Натали в коттедж миссис Моны, а сама Мона готовит нам праздничный обед.

— И в чём праздник?

— Чёрная обезьянка – мистресс Ариэль – будет объяснять, как должен вести себя супруг Дженни. Тебе будет объяснять. Нам пора домой, hubby!  

 

…Когда мистресс Ариэль приходит к нам в дом, я отдаю ей Andys voodoo dollстарую, которой пользовалась ещё леди Твига. С куклой в руках Ариэль долго, самозабвенно чертит мелом на полу загадочные колдовские символы. Миссис Мона тем временем идёт во двор и разжигает огонь в каменном очаге, что сложен на поляне перед домом. Я же зову Энди:

Andy, we begin the preparation for one hundred cane strokes to you. The expected time of the execution is three o’clock.

Энди злобно смотрит на меня. Плевать, пускай злится; в следующий раз будет думать, как он ведёт себя со взрослой белой женщиной, своей женой. Today I want to have a well caned husband. Может быть, микст из колдовства и эротической порки превратит Энди в такого, как я хочу. Пусть и ненадолго, но всё равно это будет чертовски здорово.

Ариэль, покончив с начертанием таинственных знаков в доме, появляется во дворе. Смотрит на разведённый миссис Моной огонь в очаге, подходит к нашему воспитательному станку, стоящему рядом с толстым деревом. Там она громко произносит: “Papa Legbo, open the gate for me! Open the gate for me, Papa… for me to pass!” Спустя немного времени Ариэль говорит, что духи Loa дали знать о кровавой жертве; бескровным подношением результата не достичь. Ариэль зажигает три чёрные свечи, после чего приносит в жертву Loa чёрного петуха, которого принесла с собой в клетке. Ритуальным ножом она отрубает ему голову, кровь петуха Ариэль собирает в причудливую мисочку. Затем вместе с миссис Моной она потрошит петуха, срезает лапы, обмазывает толстым слоем мокрой глины, насаживает на огромный шампур и пристраивает на огонь очага. Помыв руки, Ариэль принимается готовить в особом ведёрке из нержавейки колдовской напиток: высыпает банку местного кенийского кофе, вливает бутылку тростникового рома Kenya Cane”, добавляет  немного воды – и на огонь.  Варить надо долго, это даже я знаю. Птица и колдовское варево будут готовы одновременно.

 

В вуду добро и зло не обязательно противостоят друг другу; в вуду чёрное не противопоставляется белому, мир гармоничен. Вуду – это и религия, и колдовская система. В ней светлые и тёмные силы не борются за первенство, они мирно сосуществуют, дополняя друг друга. Ритуалы вуду порождают новые взгляды на жизнь, наставляют человека на истинный путь.

Через четверть часа на огне очага варево в ведёрке собирается кипеть. Ариэль подносит горящую хворостину, тотчас пары смеси вспыхивают. Мистресс ждёт несколько мгновений, затем сильно дует на колдовские язычки пламени, и они гаснут. Напиток готов, миссис Мона снимает ведёрко с огня, приятный аромат щекочет ноздри. Четыре чашки стоят на маленьком столике рядом с очагом, серебряным ковшом Ариэль наливает напиток. В самую большую чашу Ариэль добавляет собранную в миске кровь жертвенного петуха, придавая питью частичку колдовства; подаёт чашу Энди. Он поднимает её на уровень глаз, застывает на миг и пьёт, не отрывая от чаши губы.

Я, миссис Мона и Ариэль тоже опорожняем свои чашки, но в отличие от Энди мы пьём просто захватывающий дух напиток, питьё безо всякой толики колдовства.  Сразу после я приказываю Энди раздеться догола. He glares at me. Потом что-то толкует про стыд. Глупый тембо!

— Что ты куксишься? — говорю ему. — Опомнись, дружок! Loa уже приняли жертву. Пора опробовать станок для воспитания. Quick! pants down! — разозлившись, ору ему.

…Потом я помещаю голого тембо в станок, опускаю верхнюю доску, защёлкиваю замок. Всё, пумзика! — говорю сама себе и ощущаю действие Kenya Cane”, у меня слегка кружится голова. Тем временем Ариэль готовится сотворить культовый рисунок. Она разводит несмываемую краску ярко-красного цвета, капает туда кровь жертвенного петуха. После чего начинает рисовать большую букву J на правой ягодице Энди, стоящего в  станке для воспитания.

Когда рисунок закончен и краска подсыхает, подхожу к  мужу:

— Oh! Andy, you sure look beautiful with letter “J”, говорю ему. Произношу инстинктивно по-английски, слегка заплетающимся языком, тростниковый ром такой резкий и столь крепок… Затем вспоминаю, что ещё надо сказать по сценарию. Ариэль с удивлением смотрит на меня. А вот, вспомнила: — My honey, now Ariel is ready to learn you; you must actually know where your place is.

Okay, Andy’s naked ass is a perfect target for Ariel. I think she is able to explain him what we like, and for what we punish him. Soon red marks appear on Andy’s ass. The erotic punishment goes on and on and my husband really wants to get away from such pain. But he cant.

Ариэль даёт Энди сто розог по его левой ягодице, на которой нет буквы J”, что должно быть символично. Порет не очень сильно, так чтобы не задеть свой рисунок. Но Энди всё равно громко голосит.

Shut up! Shame on you! — учит его миссис Мона, которая в отличие от меня не переносит крики во время порки. Мне вопли Энди доставляют удовольствие; я ведь помню, как совсем недавно он мучал меня ремнём. Сегодня мой праздник и моя маленькая месть.

На минуту Ариэль останавливается.

Is it a good lesson for you? — спрашивает она Энди.

  Yes, mam, — отвечает он,

Accept your status, guy… you are inferior!объясняет ему Ариэль и продолжает teaching.

 

…По завершении сессии я освобождаю Энди из воспитательного станка. С красным лицом и пылающей левой ягодицей он спешит одеться. Тем временем миссис Мона зовёт всех в дом, где она накрыла стол с праздничным обедом. Там в центре стола на большом серебряном подносе лежит жертвенный петух. Мона сбила с него глину, вместе с которой оторвались и перья; колдовская птица, запечённая в собственном соку, выглядит чертовски аппетитно. Рядом со столом только три стула, для Энди стул не предусмотрен. Он будет обедать стоя, да и вряд ли в силах опуститься на свою истерзанную клеймёную попку.

За обедом пьём пальмовое вино. Самые вкусные куски жертвенной птицы предназначены Энди. Их с некоторой долей театральности миссис Мона подаёт ему на большущем красивом блюде. Энди стыдливо молчит. Ариэль говорит, что духи приняли жертву, богиня любви Erzulie осталась довольна подарком, ждать результатов долго не придётся, мистер Энди клеймён, теперь его душа и тело безраздельно принадлежат Дженнифер.

Я теряю ощущение времени. Мне кажется, что всё происходит, как в кино: колдовские символы, которые начертила Ариэль у нас в доме; жертва чёрного петуха; нарисованная буква «J»; послушный после воспитательного станка Энди… Нет ничего удивительного, — толкую я сама себе, — так всегда бывает, когда выпьешь Kenya Cane”, даже если хлебнёшь  совсем немного. Тростниковый ром такой резкий, столь крепок, что весь мир меняет очертания. Или меня атакует колдовство?

Ариэль и Мона по-прежнему сидят за столом, мешают мне остаться наедине с Энди. Внезапно, сквозь какую-то загадочную пелену я вспоминаю, что по-русски ни Ариэль, ни миссис Мона не понимают. Встаю, громко, истерично кричу по-русски:

— Энди, ты моя постельная принадлежность! Буду ставить тебя на четвереньки и трахать!!! В спальню принесу краску – для подкрашивания клейма, если потребуется… — чуть успокоившись, добавляю: я люблю тебя, Энди!

Я не знаю, как действует колдовство на него. As for me, I’m tired. И что же тогда остаётся, кроме виденных картинок и запаха подожжённого тростникового рома?

 

 

 

25.  ПОСЛЕ  КОЛДОВСТВА

                                                                                                                                                                              

 

Мы с Энди снова идём к океану. Сегодня высокий прилив и волны; нашу любимую скамейку на берегу слегка затопило. Но сидеть на ней можно. Сегодня я сажусь слева от Энди. Для разнообразия. Чтобы не намочить ноги, приходится держать их навесу или поджимать под себя. Энди говорит, что на такой случай надо купить болотные сапоги.

— Ага… — хихикаю я, — на потеху любого ниууши мой тембо будет ходить к океану в сапогах по пояс.

— Чёрным нечего потешаться, им куда полезней следить за здоровьем Путина;  при  недуге может случиться всякое…  Кения же входит в Британское Содружество, вот и словит из Кремля пару огненных брёвен с ядерными зарядами. Фашисты, итальянские, во Вторую мировую войну подвергали Малинди бомбардировке.

— Леди Твига считает, что сейчас больше всего фашистов среди русских, — вырывается у меня.

— Джей! все твои чернокожие подружки – это примитивные мартышки, мечтающие о колдовстве и прочих непотребствах. Они оплот сатаны, — злится Энди. — Они никогда не задумывались о первоосновах всего сущего.

I sit thinking of what had just been said. Наконец, придумываю:

— В романе Хулио Кортасара говорится, что лицо человека влияет на его отношение к коммунизму. Или на отношение к текстам Достоевского. Если так, то у моих подруг лица женщин, которые ненавидят злобных лысоватых мзунгу, ну как твой нынешний царь. Они реально не понимают, почему живя здесь, на  экваторе мы должны зависеть от обитающих среди русских снегов монстров.

—  Твои подружки, небось, думают, что Путин по утрам пьёт кровь негритянских младенцев. Успокой их; пока до этого ещё не  дошло, — ухмыляется Энди, выделяя слово «пока».

— Дойдёт? — спрашиваю.

— Джей, ты же сама говорила: всё в руках Loa, для Loa нет ничего невозможного… Кремлёвский режим стал ужасно токсичен. Когда они пришли в Кремль, никто в мире им не объяснил: ребята, если вы хотите в палату, где в изоляции держат разнообразных Наполеонов, мы вас туда поместим; а если не хотите, то ведите себя прилично. Но ребятня раз за разом наступает на большие грабли, которые стоят на дороге ещё с советских времён. Быстро освоив авторитарное правление, они ползут к тоталитарному бытию. И вообще, власть, которая глумится над стариками, задвинув пенсионный возраст за порог смерти, – это конченая власть. Надо быть слепым и глухим, чтобы не чуять гнев населения.

They are not professionals? Они тупые? — спрашиваю я у Энди.

— Они троечники, а значит, профнепригодны. У меня остался к ним только зоологический интерес. Любимый фетиш у сидельцев за кремлёвскими зубцами – деньги, дорогостоящая недвижимость, танки, подводные лодки, ракеты. Проблема нынешнего российского царя в том, что он не может уйти, но должен. Путин похож на Хроноса в трансакциях того с Зевсом: либо умереть, либо убить.

Наш диалог стопорится, а последняя фраза словно бы продолжает висеть в предзакатном воздухе на пустынном берегу, который изъеден приливом. Мы долго сидим молча и упрямо глазеем на океан. Молчание первой нарушаю я:

— Милый, почему ты не в силах принять то, что уже произошло? Ты пытаешься что-то объяснить для себя, я же вижу. Лучше прими всё как данность: ты мой клеймённый тембо и останешься им навек. Остальное неважно.

Fucking lunatic! злобно орёт он. — Who are you to lecture me?

Kila uonalo wasema, na hili pia useme, специально отвечаю на суахили, чтобы он не понял, и чтоб самой немного успокоиться. Потом толкую in English:Do not blame others for problems you have created yourself!”

— И какие же проблемы создал я?! Может быть, это я истратил кучу денег на покупку идиотского erotic Andrews Cross и ещё каких-то сочленяющихся досок из чёрного дерева? Или может быть, я зову в дом цветных обезьянок, помешанных на вуду и которые притаскивают с собой птиц для жертвоприношения?!

Andy! you want to hear my whip crack your arse?  А что касается птиц, то чёрный петух в собственном соку был очень вкусным. Тебе миссис Мона давала лучшие куски. Забыл, что ли?  Ладно, успокойся. Lets join forces in drinking, — говорю ему, и мы идём домой пить пальмовое вино.

 

Пожалуй, мой мир фаллоцентричен, и солнце, по моим представлениям, вращается не вокруг океана, а вокруг пениса. После колдовства Ариэль и воспитания в станке мой муж сильно изменился – в лучшую сторону. Good spiritswonderful Loa! Теперь Энди согласен на пеггинг. Возможно, он просто боится снова оказаться в воспитательной машине. Так или иначе, я считаю, что деньги на покупку этого сооружения уже окупились. Иногда я читаю The Adventurous Couple's Guide to Strap-On Sex” by Violet Blue. Если мне нравится тот вид секса, которым кто-то не занимается, это не значит, что этот вид неправильный. Он просто другой. К тому же я никогда не страдала от извращений, я ими наслаждаюсь. 

…Придя домой, Энди достаёт из холодильника большую бутыль с пальмовым вином. Мы пьём за погибель квазифашистов, обитающих на севере от экватора, а на юге их и нет. Энди говорит, что его дед на фронте во Вторую мировую уничтожал немецких фашистов. Но, видно, их убили не всех, вот они и расплодились. Потом, разобравшись с фашистами, мы переключаемся на местные события; затем перемалываем косточки каждому мзунгу и ниууши из тех, что живут по соседству. Дюжая бутыль с молокообразным вином постепенно пустеет.

В конце концов, выпив солидную дозу пальмового вина, я говорю любимому тембо, что для его же пользы буду драть его розгой, а потом трахать.

Especially for you, honey, I shall not be as innocent as I look.

Он молчит. Он знает, что ЭТО неотвратимо. His usual punishment is coming…  He knows that each time I spice up our session with something more severe than previous one. I want to make him suffer with the help of my cane. I’ll go from the softer cane to the harder one.  I shall not stop caning until I’ll reach at least a hundred strokes and he has to count. Then it will be the fine erotic assfuck. I love to fuck his ass.

 

Кстати, при сочинении этой главы романа ни одно существо, в том числе и тембо, не пострадало. Так утверждает мой демиург Андрей Гусев. 

 

 

 

26.  РОЖДЕНИЕ  БАБОЧКИ

                                                                                                                                                                              

 

Я с Энди обретаюсь дома в спальне. Намедни здесь на стене появилась картина в строгой рамке. На холсте изображено, как мы с Энди сидим на нашей любимой скамейке на берегу океана. Картину намалевал Энди, вот уж не знала о его тяге к живописи.

— Энди, я просто прусь от тебя! Ты и писатель, и офигительный художник, — лепечу супругу, — твоя известность не имеет границ. Тебя по-прежнему помнят в России. Нынче, когда была в city, забрала нашу почтовую корреспонденцию. Беллетристка из Москвы прислала тебе в подарок свою новую книгу. На русском языке.

— И что же там? — интересуется мой тембо.

— В аннотации написано, что герои книги пробуют взрослую жизнь на запах, вкус и цвет. А ещё сказано… вот нашла: любовь – это факел, который указывает дорогу к счастью.

Тут я не выдерживаю и прыскаю от смеха. Потому что для тембо дорогу к счастью указывает моя леопардовая плеть и мой девичий strap-on. И тембо хорошо это знает. Кладу книгу на журнальный стол в спальне, раскрытыми страницами вниз, ну, там, где аннотация.

— Ты, поди, трахался с этой беллетристкой? — спрашиваю у мужа.

— Джей, ты идиотка! — произносит он свою стандартную фразу.

«Ладно, — думаю, — за “идиотку” мой тембо ещё получит, и за факел тоже».

Энди забирает книгу. С книгой удаляется на второй этаж в свой кабинет; видимо, чтобы изучать дорогу к счастью.

 

Когда мы уплетаем обед, приготовленный миссис Моной, говорю супругу:

— Энди, я вот что подумала про твою родину и твоего престарелого царя. Лысый мзунгу очень хотел вернуться в то время, когда он был молод… стало быть,  в Советский Союз. И вернулся, заодно прихватив всю страну. Но нельзя дважды войти в одну и ту же реку, поэтому СССР получился не такой, как раньше, а дурной и комичный. Молодые этого не замечают, они ведь не знали настоящего Советского Союза, а старикам уже и пофигу.

— Джей, твоя выдуманная конструкция не имеет ничего общего с реальностью. Всё по-другому. Лысый мзунгу, о котором ты толкуешь, в молодости никогда не был богатым; у него ущербное образование, даденное в провинциальном университете. По сути, он плебей, и вдруг по воле случая стал самодержцем. После такой метаморфозы у него поехала крыша, он вообразил себя богоданным. Богоизбранный троечник… даже не смешно. И нет там никакой идеи, нет беспокойства за страну, а лишь патологическая страсть к власти, жажда покрасоваться, желание остаться в истории повелителем всех и вся.

— И что там у них будет дальше? — спрашиваю супруга.

— Питерский кооператив «Озеро», где восседал Путин, дал долларовых миллиардеров больше, чем Гарвард и Принстон вместе взятые. Теперь озёрные кооператоры будут охранять свои миллиарды до конца жизни. Как в текстах Довлатова, у них безумие приняло обыденные формы. Мою родину они превратили в место, непригодное для счастливой жизни. Простой человек в Putins land  не живёт, а выживает.

— Это навсегда, Энди?

— Советский Союз существовал одну человеческую жизнь. Озёрные крысы побегут сильно раньше. Своим напускным православием они сами отменили и Бога, и Чёрта; и, наверняка, помнят о судьбе Чаушеску и Каддафи. Не в своих санях рано или поздно становится тряско. 

— Думаешь, случится народное восстание? You want to say that simple Russians remember the good things and never forget all the bad.

— Да… лично я, как и реальный тембо, никогда не забываю дурное, — повторяет он. Потом добавляет: — Я всегда возвращаю свои долги и люблю расквитаться за плохое. Карфаген должен быть разрушен. Такую личную неприязнь испытываю, что кушать не могу.

— В русской империи грядёт новая революция? — пытаюсь раскумекать я.

— Джей, ты же читала Ричарда Баха. He wrote, “What the caterpillar calls the end of the world, the master calls a butterfly.”

…Наливаю в бокал холодного пальмового вина, медленно пью маленькими глотками, размышляю, потом говорю Энди:

— Пожалуй, пока не стоит возвращаться в Москву. Подождём, когда там родится their butterfly.

— Это да… только бабочки в России рождаются долго. Во всём мире война закончилась в сорок пятом, а в России лишь в марте пятьдесят третьего. Китайцы, к примеру, куда шустрее. Они могут быстро подружиться, быстро поссориться, быстро украсть русскую атомную бомбу. Испытав её сразу после отставки Хрущёва, приснопамятный Чжоу Эньлай, говорят, поведал иероглифами: «Это тебе, лысому дурню, прощальный салют».  А русские долго запрягают.

— Ну, а  царь?

— Старый конь лучше новых двух, думает население. Сам дедушка царь, не будучи идиотом, точно знает: на Страшном суде ему ловить нечего. Даже божества Loa не примут его душу. Поэтому царь будет сидеть в Кремле до упора.

— А упор? — продолжаю допытываться я.

— Рождение бабочки. Чтобы русская бабочка явилась быстрей, ты, Джей, можешь вместе с леди Твигой принеси в жертву божествам Loa какую-нибудь вкусную птицу, — потешается Энди.

Hakuna tatizo! улыбаюсь я. — Энди, что будет после рождения бабочки?

— Ну как…  лихие супостаты сгинут; веселится и ликует весь народ, факельное шествие. Да успокойся ты. Всё будет хорошо; надобно жить, потом мы все умрём, и так будет всегда. Русским плохо удаётся новый мир. Вопросы есть? Вопросов нет. Hakuna matata! he answers himself.

                                                                                                                                      

***

Time literally speeds up. Probably I age. Может быть и с опозданием, я решаю завести специальный блокнот, куда буду писать о прегрешениях Энди и предстоящих наказаниях. Немного размышляю о том, на каком языке вести записи. Выбираю русский, а не английский; на русском языке для Энди будет понятнее смысл teaching.  Сегодня пишу следующим образом:

Муж будет порот:

1)     за непочтение к жене и госпоже,

2)     за связь с другими бабами,

3)     для профилактики

    50 раз.

 

Потом иду на второй этаж в кабинет Энди. Открываю дверь, супруг что-то сочиняет на компьютере.

— Милый, я хочу с тобой серьёзно поговорить.

— Ну… — отрывается он от работы, — произнеси несколько фраз на языке, который ты считаешь русским.

Не обращаю внимания на его подкалывание. Говорю:

— Я решила, что надо упорядочить и отрегулировать твоё поведение. Для этого я завела большой красивый блокнот. Вот, посмотри, — и показываю ему своё начинание.

He reads, and then he cries to me, “I’ll bang your white tight ass!”

“Ridiculous,” I mutter. Ухмыляюсь и объясняю глупому тембо:

— Милый друг, воспитательный станок и Andrews Cross рыдают без твоего присутствия в два ручья.

— Джей – тупица! — хохочет он, — когда ты научишься русской речи? Устоявшееся выражение: плачут по тебе в три ручья. Теперь-то, живя в Малинди, можешь сознаться, в какой разведшколе тебя учили столь аутентичному русскому языку? Ты, небось, индийская шпионка, да? — хрюкает Энди.

Злюсь на него, злобно шиплю: “If you know what is good for you, I expect you to kneel in front of me. Right now!”

В ответ он несёт какую-то околёсицу; говорит, что и раньше сомневался в сохранности моих мозговых клеток. Потом орёт, что я – недоразвитая мартышка из Кисуму. «Всё, хватит! — решаю для себя, — вечером буду пороть плетью». I don’t have an other choice than to whip his bare ass painfully and cruel. I hate when he doesn’t obey me.

 

I begin the preparation for whip strokes to Andy. The expected time of the execution is eleven o’clock in the evening. I’ll give whippings to remind Andy of his place. And I hope that the pain will transcend him into another world. Besides, I love his scream.

At last whipping time for naughty husband begins. As a first point, I say to Andy, “My dear, no more discussion, just take down your pants.”

Наконец, Энди голый и крепко привязан к нашему супружескому ложу. Бесшумно работает старинный вентилятор под потолком, иногда я включаю его для разнообразия и остроты ощущений. Тогда кажется, что мы в коттедже английских колонизаторов, которые когда-то тут жили. Воображаю, что Andy is my slave, хотя и белый. Показываю ему леопардовую плеть.

Andy! Remember how it tasted?

Он молчит.

No?! — картинно изумляюсь. Выставляю вперёд правую ногу, подол моего платья миди задирается чуть выше колен. — I think that…  for you it will be like sucking the flavor of happiness! — ухмыляюсь и тут же сильно луплю леопардовой плёткой по его голой попе.

Today Andy is so sensitive that one stroke with the whip is enough for him to scream. It’s fine!  He cries, “I want to be owned by my dominant wife!..”

 Замечательно, дружок, говорю ему и продолжаю пороть. Делаю маленькие паузы после каждого удара, пусть прочувствует.

Потом под конец сессии я снимаю платье, надеваю кожаные перчатки, откладываю в сторону леопардовую плеть и беру в руки нечто более длинное и жгучее. Чувствую, что сегодня пятидесяти раз оказалось мало, хотя my forceful strokes made very loud Andys screams and cries.  Ладно, пусть будут ещё две дюжины forceful strokes and his brutal moans, а потом буду любить своего тембо. Fine journey ahead!

Can I call THIS a butterfly?

 

 

 

27.  ПОЕЗДКА  В  ИНДИЮ

                                                                                                                                                                              

 

Я люблю придумывать не случившееся и невозможное. А потом всё это реализовывать. Мы с Энди едем в Индию. Не надолго, всего на несколько дней. Маленькую Натали оставляем дома с миссис Моной и Амирой.

Когда неделю назад я предложила Энди посмотреть храмы индийского Каджурахо, он сразу согласился. Я обрадовалась, тотчас сказала ему:

— В Каджурахо буду любить тебя в позе наездницы. Понял?

— Джей, не занималась ли ты сексом с животными?

— Только с тобой, тембо, — ответила я.

Он же заявил, что в Каджурахо доподлинно узнает, являюсь ли я индийской шпионкой.

 

…В Момбасу мы приезжаем в середине дня, в Moi International Airport  загружаемся на airbus A320 компанииQatar Airways. По всяческим рейтингам Qatar Airways входит в десятку самых профессиональных перевозчиков мира, поэтому я и выбрала их для полёта. Над океаном всё ж лететь, а плавать самолёты не умеют.

Катарцы неплохо кормят на борту, к тому же в Qatar Airways без предрассудков относятся к алкоголю: хоть опейтесь в своём кресле. Энди в самолёте надирается до состояния свинки. Заплетающимся языком он говорит, что если катарцы решат направить свой аэроплан по путям подводных лодок, то с джином в желудке ему будет куда сподручней.

Ближе к полуночи, через шесть с половиной часов полёта наш аэробус приземляется в Дохе. Аэропорт здесь весьма среднего размера, всё близко, а времени на пересадку у нас  больше трёх часов; можно погулять, выпить кофе. Кофе и свежий катарский воздух благотворно действуют на Энди, в том смысле, что он практически трезв.

 Дальше мы летим на Dreamliner Boeing 787-800. В девять утра оказываемся в Нью-Дели в аэропорту имени Индиры Ганди, после чего нас ждёт полная импровизация в части будущих передвижений. Энди снова напился в самолёте и куражится:

— Джей, твои индусы пахнут мышами! — орёт он, глупо хихикает, предлагает зафрахтовать для скорейшего путешествия в Каджурахо пару индийских слонов. Осёл! Когда приедем в отель, за беспробудное пьянство выдеру его плетью. Надо будет устроить моему тембо горячий денёк. Здесь в Индии слоны поддаются дрессировке, вспоминаю я.

С пьяным Энди советоваться бессмысленно, поэтому сама выбираю гостиницу; отыскиваю ту, в которой жила раньше. Впрочем, когда мы добираемся до места, то понимаю, что I just dont remember anything from last time.  Да, прошло много времени, гостиницаBlue Bell  выглядит совсем незнакомой. На стене в коридоре висит портрет Билла Гейтса с его изречением. «Неразумные индусы, — думаю я, — лучше б изречение и портрет Путина повесили. Индусы же дружат с ним. Было бы куда забавней прочесть путинскую сентенцию о том, что русские попадут в рай… ну, когда начнётся атомная война. Офигительно! Однако Loa не примут душу главного русского мзунгу – так считает леди Твига, а она мамбо».

Мы с Энди заселяемся в club room, номера такого типа в Blue Bellсамые просторные. Какое-то время отдыхаем после афро-азиатского перелёта, потом я позволяю себе развлечься, тем более что идти обедать в ресторан ещё рано. Смотрю на своего тембо, говорю:

— Энди, слоны в Индии, в отличие от африканской саванны, поддаются дрессировке. Значит, здесь тебя, тембо, надо усиленно учить и дрессировать. Сама обстановка к этому  располагает, не так ли милый?!

Энди протрезвел, притих и молчит, а я продолжаю:

— В Малинди ты говорил, что считаешь меня индийской шпионкой. Ладно, пусть будет по-твоему, — размышляю вслух, — индийская шпионка до сих пор не драла тебя плетью в Индии. И за пьянство уже давно не порола, а это большое упущение. So, fine journey ahead! — сардонически усмехаюсь я.

В гостиничном номере помимо кондиционера есть вентилятор под потолком, как в нашей спальне в Малинди. Включаю его. В отличие от нашего африканского дома, здешний вентилятор противно визжит, отчего я злюсь и решаю безжалостно выпороть Энди за пьянство в самолёте, а заодно для профилактики на будущее.

— Эх! надо было взять твои голубые штанишки для “Blue Bell”, — говорю мужу. — Было бы символично в голубом колокольчике высечь тебя в голубых штанишках. А так придётся драть по голой попке, — строго объясняю своему тембо.  

— Джей, может быть не надо так сразу? — канючит он. Мне становится смешно, но я не подаю виду, строю из себя непреклонную мистресс.

Are you really telling me that because I put a few redlines on your ass with my whip, you are scared of me?жёстко вопрошаю. — Ладно, милый, можешь ещё немного отдохнуть. Я сама надену что-нибудь светло-голубое, гармонирующее с blue bell, потом поищу в нашем багаже знакомую тебе леопардовую плеть.

Переодевшись, сажусь в кресло; рядом на журнальный стол кладу плеть; закидываю ногу на ногу, как невинная школьница расправляю короткую голубую юбку. Пристально, не мигая, смотрю на Энди, затем приказываю ему исполнить мужской стриптиз. I say to Andy, “Show me more respect and pull down all of your clothes immediately. Then you will be lashed by the Bitch in blue”. Ещё говорю, что если показ мужского тела мне не понравится, то выпорю особенно больно.

 Когда, исполнив стриптиз, Энди предстаёт моему взору абсолютно голым, я встаю, с плёткой в руке подхожу ближе.

— Милый, руки кладёшь на спинку кресла, ноги на ширине плеч, наклоняешься, чтобы выставить попку. Давай, быстро!

Энди слушается, это хорошо. Можно приступать к учёбе. Пора выбить из него всю похоть и чтоб пропало всякое желание не подчиняться мне. Чтобы даже мысли такие не приходили ему в голову здесь, в Индии.

Honey, сейчас скажешь мне правду: сколько раз ты трахался с той беллетристкой, что прислала тебе в Малинди свою книгу? Говори! Правду!

— Джей, правда – это бесценный бисер… —  пытается он отвертеться, — а в Библии сказано: не мечите бисер перед свиньями.

Бесстыжий наглец! Меня захлёстывает гнев. “Never ever try to bullshit your wife… Never!” I cry him and begin to whip. I prefer punishments, when it comes to teaching and learning. I stroke his ass really hard with my whip, while he stands in such lovely position. Hard whipping makes Andy’s moans and cries.  I am glad.

 

 

…На следующее утро мы с Энди завтракаем в нашем голубом колокольчике, а потом идём пешком в офис компании Southern Travels  – это недалеко, в соседнем квартале, примерно полкилометра. Там покупаем тур в Каджурахо: три дня, две ночи.

 

 

 

28.  В  КАДЖУРАХО

                                                                                                                                                                              

 

От Дели почти шестьсот километров. Чуть ли не видимая глазами стелется вокруг жара. Автобус поднимается по горному серпантину. С каждым витком дороги воздух становится прохладнее и чище, растительность ярче. И вдруг глазам открывается поразительная картина: парк с изумрудными английскими газонами, в котором возвышаются полуразрушенные храмы из песчаника. Каждый из них изумителен сам по себе, а вместе они составляют органичный ансамбль. Видно, что они сплошь украшены великолепными образцами утончённой и чувственной скульптуры, изображающей грифонов, нимф, животных, отвратительных демонов, богов в их космической эволюции и смертных, выхваченных в момент всепоглощающего чувства: страха, сомнения, ревности, пылкой любви... Наверно, только камни могут дать ответ, для чего нужно было возводить столько храмов, что подвигнуло великих воителей на созидание такого рубенсовского изобилия красоты во славу их богов?

Легенда повествует, что всемогущий бог Луны Чандра спустился с небес к дочери священника, купающейся в залитом лунным светом озере Рати, и заключил её в свои объятия как простой смертный. Покидая её, он объявил, что она даст жизнь родоначальнику могущественного племени Чанделлов. Его пророчество сбылось. Эпоха расцвета династии пришлась на десятый и на одиннадцатый век, именно в этот период было построено восемьдесят пять великолепных храмов... Но Времени подвластно всё! Там, где отважные Чанделлы жили и любили, воевали и побеждали, возводили храмы, остались лишь молчаливые склоны да тихие озёра, хранящие тайны прошлого. Но всё же сохранились двадцать два храма – поразительной красоты и изящества. В храмах Каджурахо центральный образ – ЖЕНЩИНА: размышляющая, игривая, полная любви. Она везде, где только было место резцу мастера – выглядывающая из-за колонн, смотрящая на нас со стен. Кажется, что древние камни дышат и дрожат от страсти. Женщина открыто и с достоинством отдаётся своей страсти, любит во всех мыслимых и немыслимых позах и положениях. Божественное зрелище оглушает и захватывает полностью: настолько её плотская любовь красива и величественна, а главное – естественна. И ещё храмы Каджурахо – свидетельство замечательного эклектизма в вопросах религии и веротерпимости: они посвящены и богу созидания Вишну, и богу-разрушителю Кришне, есть следы поклонения Будде, культов джайнизма, анимизма, солнцепоклонничества, тантризма. Но особенно любим был Чанделлами бог Шива, представленный здесь в различных формах, иногда медитирующим, иногда  созидающим разрушенное... Наверно, Каджурахо – это символ совершенства. Во все времена была мечта о человеке гармоничном, совмещающем в себе две ипостаси – небесную и земную. Возможно, когда-то давно, много столетий назад, эта мечта была явью здесь, среди храмов Каджурахо. Теперь мы лишь вспоминаем о будущем.

Всегда буду помнить, как над храмами Каджурахо дрожал алый закат, в котором таяли и устремлялись ввысь их вершины. То была самая настоящая сказка.

 

Сейчас Каджурахо – это большая деревня, куда приезжают туристы, а десять веков назад тут был центр могущественного государства. Примерно, как Москва нынче. В Каджурахо мы живём в Hotel Chandela. У нас номер с видом на бассейн. Здесь бассейн прямоугольной формы. Энди предпочитает именно такой, а не круглый или фигурный; говорит, что в прямоугольном бассейне можно хотя бы подсчитать сколько проплыл. На видном месте тут висит спасательный круг – похоже, что индусы боятся утонуть в собственном бассейне – а рядом с бортиком возвышаются здоровенные пальмы. Они не такие, как у нас дома, другого вида и намного выше; во всяком случае, это не кокосовые пальмы.

После осмотра храмов и скульптур, которые простояли десять веков – скульптур, изображающих любовные игры богов, небесных красавиц сурасундари и их спутников – совсем по-другому воспринимаешь обыденную суетную жизнь. Индуистская философия различает три цели секса: продолжение рода, просвещение и удовольствие. В эротических сценах, что изображены на стенах храмов Каджурахо, явлено как раз удовольствие. Камасутра в камне. Вот и в отношениях с Энди меня, прежде всего, интересует удовольствие.

— Энди, где мы будем ужинать? — спрашиваю в конце дня.

— Дорогая, ты же знаешь, слоны едят всё вегетарианское и не брезгуют хорошим вином. Давай закажем ужин в номер. 

Иногда ужинать в гостиничном номере очень даже неплохо. Вечер ещё не пришёл. Свет заглядывает в окно, словно посланный духами Каджурахо, падает на стол с яствами, попадает на лицо…  Во время трапезы обнаруживается, что one bottle of a semi-sweet red table wine is not egough, и Энди заказывает ещё пару бутылок. Да уж, мой тембо не дурак выпить.

После ужина с солидной дозой размышлений, сдобренных алкоголем, мне хочется развлечься. С невинным видом я пытаюсь сыграть сцену из крутого эротического романа. Сидя в удобном кресле, говорю Энди:

Honey, в Индии ты ведёшь себя хорошо… разумеется, после teaching в «Голубом колокольчике». Однако сейчас перед сном надо крепко нашлёпать тебя. Для профилактики. По голой попе.

— Джей! что об этом сказано в Книге перемен? Ничего не сказано! — перечит он.

— Иди ты со своими китайцами лесом, — говорю, — and dont torture yourself, thats my duty. You can’t escape it. Never forever!

Джей! ну я не хочу!

— Не забывайся, hubby. Я – твоя строгая жена. Будет так, как хочу я: раздеваешься, ложишься мне на колени попкой вверх, дам тебе пятьдесят крепких шлепков. Будешь спорить – получишь в два раза больше. А может быть, ты хочешь вкусить леопардовую плеть? ухмыляюсь я.

Он молчит, исполняет мужской стриптиз, потом укладывается мне на колени. Молодец! послушный тембо! такой ты мне нравишься… Отлупив ладошкой его попу, говорю:

— Теперь идёшь в кровать, ляжешь на спину, я привяжу твои руки к спинке кровати. И не забудь широко раздвинуть ноги, милый. Today I’m going to make you my little slut. And sluts are for fucking. For fucking! повторяю я

 

 

 

29.  НА  ПУТИ  ДОМОЙ,  В  МАЛИНИДИ

                                                                                                                                                                              

 

Old Indian roads are dirty. That is shithole area! We return to Delhi looking like black Africans. Когда мы вернулись в Дели, солнце, словно симба, то прячется, то неожиданно снова встаёт на небе. Время близится к закату. Ещё в Каджурахо Энди сказал, что на обратном пути, в Дели, он не будет жить в Blue Bell”.

— Там была мышь; может быть, она бешеная; слоны боятся мышей, — объяснил он. — Теперь-то понятно, почему индусы пахнут мышами! — протрубил он, словно настоящий слон.

 В этот раз в Дели мы живём в Southern hotel,  что рядом с Southern Travels”.  Нынче в Дели жарко и влажно. Иногда я тоже, как и Энди, вспоминаю заснеженную Москву, хотя она для меня никакая не родина. Костёр на снегу в Подмосковье, шашлык, куски мяса, шипящего в язычках пламени, первый в жизни глоток водки, поцелуи на морозе – такое не забывается. Но всё-таки Индия  мне куда приятнее, чем Москва. Я ведь долго прожила в Дели, когда работала переводчицей. Мне по вкусу жаркий климат; наверно, это идёт с детства, что прошло на экваторе на берегу озера Виктория, в Кисуму.

На следующий день в Дели я предлагаю Энди посмотреть Красный форт, памятник Юнеско. В ответ супруг говорит, что наелся индийских древностей ещё в Каджурахо; говорит, что бродить среди камней жарко. Осёл!

— Милый, ты, видать, соскучился по леопардовой плётке?

— Когда вернёмся домой в Малинди, я поставлю свою венчанную жену Дженнифер в воспитательный станок. Потом буду долго драть бамбуковыми розгами, после чего буду ебать в зад. Тебя ведь ещё не ебали в воспитательном станке, правильно?

Какой нахал?! меня аж всю передёргивает. Пытаюсь успокоиться, ангельским голосом объясняю:

Hubby, похоже, что ты запамятовал – уже давно в нашей семье секут только мужа. Думаю, что ты начинаешь забываться потому, что стёрлось клеймо на твоей попке, на правой ягодице. Придётся снова пригласить мистресс Ариэль, и, конечно, надо клеймить твой зад и справа, и слева. После, чтобы не стереть краску, Ариэль не будет драть бамбуком твою попу, а выпорет розгой your cock. А если захочет, отлупит your balls.

Энди молчит, словно проглотил язык.

— Значит, так, — заключаю я, — дома в Малинди Ариэль будет периодически повторять процедуру. По моему приказу. А мы с миссис Моной раз за разом станем наслаждаться древним восхитительным обрядом. И пора уже снять фильм о клеймении русского тембо. Всё, замётано! — хохочу я.

В конце концов, мне удаётся уговорить Энди отправиться  в Old Delhi, что не так уж и далеко от нашего отеля. Прогуливаемся по Chandni Chowk – это торговые улицы старой части Дели, которые находятся около Красного форта. Местечко тут не для слабонервных, с толпищами народа, но здесь легче всего почувствовать шумную неугомонную Индию. Покупаем сувениры, деревянные фигурки и всякие забавные вещицы, которые пригодятся мне дома; но покупать здесь золотые украшения – упаси вас Шива!  В финале гулянья пробуем местную водку. В Индии есть водка, которую делают из цветков пальмы. Индусы говорят: кто острую еду не ест, тот водку пьёт.

Когда возвращаемся в отель, Энди очень нежен. В постели он долго, до изнеможения трахает меня полночи. Я люблю быть в его власти. Он самый лучший!  мне с ним офигительно повезло.

 

 

Домой мы летим с помощью катарских дыхательных путей: именно так Google переводит на русский язык Qatar Airways”. У катарцев нет жлобства, которым страдает Flydubai, и потому в самолёте Энди опять напился. Когда мы делаем пересадку в Дохе в аэропорту Hamad International, мой тембо передвигается не очень уверенно. В своё оправдание он снова заявляет, что слон ест всё вегетарианское и не брезгует хорошим алкоголем. Не торопясь, перемещаемся по аэропорту, останавливаемся неподалёку от скульптур копытных животных, похожих на ослов. Ни с того, ни с сего Энди кричит мне, что сочинил стих про Путина. На русском языке сочинил! Но пока только четыре строки, потому как ещё не освоил все богатства русского языка. Говорит, что свой первый стих придумал в семь лет, а теперь вот создал второй, про Путина.

Я знаю, что пьяные слоны страшны в ярости. Пытаюсь увещевать своего тембо, который, похоже, боится не только мышей, но и самолётов. Ладно, говорю, читай свой стих. Энди принимает позу трибуна и декламирует:

    «Будь я хоть негром преклонных лет,

     Хромым и кривым ротозеем,

     Я б русский выучил только за то,

     Что им разговаривал Путин».

Энди останавливается и выжидающе смотрит на меня.

— Милый, у тебя начало, как у Маяковского, — бормочу, — у того, правда, был негр преклонных годов, а не лет. Но сама идея оттуда, isnt it?

— Джей, сначала я хотел написать «забыл бы только за то…», но решил, что негр сперва должен выучить русский язык, а уж следующим четверостишьем его забыть.

Я не знаю, что ответить; молчу.

— Джей, откуда пришёл Путин?

— Из KGB, — говорю.

— А что такое KGB? Это место, где учили совершать преступления; но объясняли, что это никакие ни преступления, а любовь к родине. В Москве сейчас толкуют, что политическая машина Путина только  набирает обороты. Смешно. What a crazy Putins land! — горестно восклицает Энди, и я понимаю, что он не так уж и пьян.

— Милый, русские созданы для того, чтобы попасть в рай… ну, после мучений атомной войны, а остальные просто сдохнут. Так рассказывал твой царь, — уточняю я.

Энди долго смотрит мне в глаза.

— Джей, каждую минуту мы должны выбирать между Сатаной и Господом. Зло есть незнание добра. Когда ты это поймёшь, тебе станет легче жить. Москва превратилась в источник гибридных войн и в место, откуда исходит угроза цивилизации. Гоголевский Вий за ними придёт; он всегда приходит, когда выбирают войну.

— Ага… — соглашаюсь, — эти уроды даже песенку придумали на мотив «Голубого вагона», там противным голосом пелось:

Может, мы обидели кого-то зря,
Сбросили 15 мегатонн.
А теперь горит и плавится земля,
Там, где был когда-то Пентагон.

Ещё что-то было про жирафов, не помнишь?

Энди отрицательно мотает головой.

— А вот, вспомнила… там было про кенгуру:

Водородным солнцем выжжена трава,
Кенгуру мутируют в собак, над Канберрой взвился красный флаг.

— Джей, ты это из своих фолиантов по истории литературы почерпнула? Но то ж песенка-пародия… из советского прошлого. Джей тупица! — хохочет Энди.

— Не вижу ничего смешного, хихикать будешь в раю. Да, в раю вместе со своим низкорослым лысоватым царём! — злюсь я.

— Джей, тебя обманули. И царя обманули. Нет никакого рая, как и нет твоих бесчисленных Loa.

 

***

Теперь мы дома. И не будет больше Национального парка Кана-Кисли, где  я была не раз. Там на воротах висит табличка с надписью, означающей «Въезд после захода солнца запрещён!»  После захода солнца там на самом деле опасно. И можно поставить крест на катаниях на слоне, африканские саванные слоны дрессировке не поддаются. И о разглядывании тигров на водопое тоже можно забыть – их ведь нет в лесу Arabuko-Sokoke.  И Каджурахо… Yes, Time was there. Может быть, я больше никогда не увижу храмы Каджурахо.

Остались на память два заварных чайника, что я купила на Chandni Chowk, сделанные в виде симпатичных слоников. Хоботы у них подняты вверх. Считается, что слоники с хоботом, воздетым к небу, приносят  счастье.

Впрочем, здесь, дома я понимаю, что лучше всего на свете – это пойти с Энди на берег океана, угнездиться на нашей любимой скамейке и… all you need do is peer into the flames of sunset.

 

 

 

30.  НОВАЯ  ДРЕССИРОВКА  ТЕМБО

                                                                                                                                                                              

 

Намедни, когда мы с Энди сидели на нашей любимой скамейке у океана, начался дождь. Мы, конечно, сразу пошли домой – дожди здесь надолго. Хоть до дома идти близко, всё равно промокли до нитки. Дома в гостиной я согреваюсь джином Beefeater с тоником, предаваясь воспоминаниям, сначала недавним.

Вот, вчера мы с Энди изменили «Старику с морем» и поехали обедать в Karen Blixen”, что находится на  Lamu road.  Там большущая карта Африки в ресторанном зале и гигантская скульптура саванного слона с поднятым хоботом, стоящая у входа в заведение. А больше ничего примечательного; зал размером с заводской цех и туристов полно. В камерном The Old Man & The Sea готовят куда лучше, да и уютней у них. Вообще-то, Karen Blixenэто датская писательница, сто лет назад жившая в окрестностях Найроби. По её роману Сидни Поллак снял культовый фильм Out Of Africa”, получивший кучу «Оскаров». Дом Карен Бликсен сохранился и нынче там музей писательницы, а район по соседству называется Karen и слывёт фешенебельным пригородом кенийской столицы.

После обеда мы пошли к океану, там прогуливались по Bridge Beach – это такой длинный мосточек, шагающий прямо в воду и ничем не заканчивающийся. На мосту мой муж опять начал говорить о России. Я чувствовала, что он тоскует по родине и жалеет о том, что нынче туда бессмысленно возвращаться. «Путин сделал государство, в котором люди ведут себя как размороженный минтай, — сказал Энди, глядя вдаль на океан. — Размороженному минтаю свобода не нужна. Я всё жду, когда Москва начнёт соперничать с Петербургом за право переименоваться в Путинград. Казахи же, вот, додумались… теперь у них столица носит имя владыки света Нурсултана по фамилии Назарбаев, которого величают елбасы. А по сути, он неуч из пэтэу, окончил карагандинский институт при местном заводе. Трудновато быть отцом нации с таким background. У царя Мидаса ослиные уши. Эти престарелые альфа-доги и елбасы – начиная с Трампа, Эрдогана и закачивая кремлёвским сидельцем – мнят себя богоизбранными, а на самом деле у них сенильная глупость, они портят людям жизнь!.. Кости царя-ирода будут выброшены из могилы». Потом Энди долго молчал, уставившись в далёкую узкую полоску неба над  океаном. Затем спросил:

— Джей, тебе нравится Путин?

— Нет, — ответила я, — он маленький и лысый.

— Почему же русские его любят?! Уже четверть века любят или терпят, какая, в сущности, разница?

— Любовь – старое слово. Каждый вкладывает в него то, что ему по плечу, — сказала я словами Хемингуэя. Энди снова уставился в океан и долго молчал. Потом обнял меня, прижал к себе и целовал, целовал, целовал…

Джин Beefeaterпостепенно согревает меня. I feel that indeed a great machine of Time turns on in my mind.  Я вспоминаю, как отчаянно боялась потерять Энди в первые годы жизни с ним. Наверно, от потери меня спасла Натали с её эротическим салоном в Москве. Для Энди её салон казался чем-то запредельным, и это было то, что нужно ему на самом деле. Потом Натали научила меня многому в искусстве быть мистресс.

Согревшись джином, я достаю блокнот c записями про поведение Энди, листаю блокнот, затем зову в гостиную мужа. Когда приходит, строго заявляю:

 — Энди, ты совсем не занимаешься нашей дочерью. Она плохо говорит по-русски, что не удивительно: половину времени она проводит в доме у миссис Моны.

— Джей, надо соответствовать  месту и времени, — отвечает он. — Люди живут имитациями, в том числе имитациями привязанностей. У каждого человека своя жизнь.

— Ты считаешь, что наша дочь должна стать африканской хрюшкой? — ору я.

Darling, ты расистка, — смеётся он, — а как же твоя любовь к народам банту?

— Дом миссис Моны не имеет отношения к народам банту. Маленькая Натали уходит туда, потому что ты не интересуешься своей дочерью. Okay… now it’s time for one of our discussions where we discuss your behavior. Ты опять дерзишь своей жене, не заботишься о дочери, а почему, милый?

— Джей, ты же знаешь, всемогущий Bondye сам не вмешивается в дела людей, всё происходит по воле Loa, которых бесконечно много… как песчинок на берегу океана, — задумчиво говорит Энди. — Именно Loa сделали тебя моей женой… и одновременно слабоумной. Тебе можно доверить лишь изготовление каменных наконечников для копья, да и то у тебя вряд ли получится. Тебя надо ставить раком и ебать. Это твоё главное предназначение.

— Да, милый, всё в руках Loa, — покорно соглашаюсь, — поэтому сейчас по воле Loa я буду тебя лупить. В первую очередь за то, что ты грубишь жене, а потом за неподобающее поведение в супружеской жизни. В Индии мы купили кожаный кнут красного цвета, пора его опробовать.

Энди молчит.

— Вынеси во двор скамью и поставь под большим деревом, — приказываю ему. — И не вздумай со мной спорить, иначе высеку до крови.

 

…He is laying in front of me: on his belly, on the spanking bench, with naked ass, waiting for the kiss of my whip. I think that he has never looked better. Кладу на скамью рядом с ним блокнот и ручку.

— Милый, пока я не связала тебе руки, напиши: сколько ударов кнута ты заслужил.

— Вот ещё, не буду я ничего писать.

— Как это? — картинно изумляюсь я.

— Не буду ничего писать в твоём блокноте, — упрямится он.

— Милый, ты, небось, мечтаешь, чтобы я пригласила Амиру?..  чтобы принцесса Амира собственноручно начертала в блокноте the amount of punishments? Должна тебя разочаровать: час назад она ушла, повела нашу дочь в гости к миссис Моне, — усмехаюсь я и сурово смотрю на мужа.

Жду целую вечность, потом ору:

— Быстро! пиши, сколько тебя пороть!

Энди молчит. Я смягчаюсь и говорю:

— Ты не хочешь писать, потому как не пробовал силу индийского кнута. Ладно, напиши, сколько розог требуется для коррекции твоего поведения.

Энди по-прежнему молчит, злобно смотрит на меня. Ничего, милый, я отучу тебя от дурных манер и глупого упрямства. Что ж, приступим. Крепко привязываю его к spanking bench. He will get a hundred and fifty hard hits with the whip.  I’d like to make him scream and moan from the pain.

“Now be sure to scream. You know I like it when you scream!” I say him and begin to whip. Энди крутит попой из стороны в сторону, но это ему не поможет.

Stop it! Ass up! you can’t escape. Teach a lesson, hubby! You must suffer for your wife; your ass is going to be ruined!  ухмыляюсь и ещё сильнее луплю кнутом по его голой попке. I use my hard red whip on his naked ass again and again…

I really thrash the hell out of him. I walk from left to right to examine my work. I am enjoying myself and then I continue the whipping. I like to stroke his naked ass. This time I am very keen. I give him a good amount of punishment.

“Do you love your wife which spanks you?” I ask him.

Он опять молчит.

“No?! The correct answer: yes, your Highness!”

Andy repeats, “Yes, your Highness!”

He is shaking. And then he cries, “I love you, J!”  

 

После наказания попа Энди выглядит сильно распухшей, а под ягодицами проступают новые складки.

— Это, милый, тебе повод для размышления, — говорю ему, — подумай, как ты будешь вести себя дальше.

I’m sure he needs strong rules, they bring order and stability. It’s my natural way to live and love. Furaha ya harusi ni kupendana. Wow!

Потом мы идём обедать и пить холодное пальмовое вино. За столом Энди стоит, не сидеть же ему на выпоротой попе.

 

 

 

31.  ДВА  КЛЕЙМА  ДЛЯ  ТЕМБО

                                                                                                                                                                              

 

Я сижу в кресле во дворе нашего дома у зажжённого очага. Рядом со мной миссис Мона, мы хотим приготовить что-нибудь вкусненькое к обеду.

— Мона, ты боишься смерти? — спрашиваю я на суахили.

— Нет! — Мона смеётся.

— Почему «нет»?

— Я видела смерть много раз – родителей, братьев, мужа. Когда умру я, часть моей души уйдёт к Loa, там я останусь навсегда. А потом туда придут мои дети.

— Как ты представляешь себе эту жизнь после смерти?

— Нет, Дженни… я не могу этого представить.

 

Потом за обедом мы с Энди уплетаем яства, которые приготовила нам миссис Мона. Насытившись, я говорю:

— Энди, я тут читала высказывания твоего царя, но не всё поняла в его русском языке. Там была фраза… щас припомню, а вот: шило в стену и на боковую. Объясни, что это?

— Энкавэдешный жаргон. Когда дело сшивали, то листы прокалывали шилом; если дело сшито, то свободен, спи, а шило больше без надобности, его можно и в стену воткнуть. Если провести параллели между властью и  людьми, то… скажу так: советская власть у меня ассоциируется с лжецами, циниками, чекистами, сталинскими убийцами, а нынешняя российская власть – с трупом советского человека. То, что in Putins land есть суд, законодатели, правительство – это смешной fake. Очень странно называть KGB-опричников демократической властью. Джей, спроси ещё, что такое «мочить в сортире», — хихикает Энди.

— Про «мочить в сортире» я знаю… Непонятно, зачем он публично так разговаривает.

— Чтоб соответствовать, казаться своим для плебса. Ему же рассказывают про глубинный русский народ… Только это враньё, нет никакого народа; есть люди – плохие или хорошие, злые или добрые, тупые или нормальные. Короче, не бери в голову. К русскому языку всё это отношения не имеет.

“And what about normal? Won’t it ever come back?” I ask him.

“What, civilization? Who wants it? First thing Putin knows there’s war,” Andy says.

— И вообще, сейчас в России остались или быдло, или оптимисты; пессимисты и скептики давно уехали, — со злостью добавляет он. — Thats human nature. Unthinking and strange, but human nature anyway. In modern Russia сложилось общество, в котором взбесилась его собственная иммунная система. В результате налицо неофеодализм, абсолютная монархия.

— Да, милый, монархия мне тоже не по нраву. Куда лучше матриархат and slavery, — хихикаю я.

Энди напрягается, подозрительно смотрит на меня. Чтобы подтвердить его подозрения, говорю:

— К вечеру у нас будут гости. Миссис Мона забирает маленькую Натали в свой дом, после чего вернётся вместе с мистресс Ариэль.

Энди  морщится.

— Да, милый, Ариэль поставит тебе сегодня два клейма. Надеюсь, это отвратит твою страсть к «шоколаду», а точнее к «шоколадкам». Шоколадка Ариэль будет клеймить воздыхателя по «шоколадкам».

— Джей, ты совсем охуела!

Hubby,  я тебя предупреждала ещё в Индии, когда увидела, что старое клеймо стёрлось. А будешь грубить жене, тебя высекут. И если Loa сегодня вечером не примут жертвенную птицу, тогда тебя тоже будут пороть. Понял, глупый тембо?

Энди буквально свирепеет, орёт что-то нечленораздельное и даёт мне пощёчину. Встаю из-за обеденного стола и молча ухожу. «Ничего, Дженни, он поплатится за своё поведение, очень скоро, — мысленно говорю я сама себе. — И я отвращу его страсть к “шоколадкам”. Знаю, как это сделать. “Шоколадка” будет сечь его до беспамятства».

 

***

…I think that Andy is ready, but for all we know. Я звоню в колокольчик, что висит у нас во дворе on our erotic Andrew's Cross. Энди понимает, что ему не избежать неотвратимого. Когда с понурым видом он приходит, говорю глупому тембо:

— Come on! Take off your clothes!   

Нагого мужа я фиксирую в воспитательном станке у большого дерева. Появляются миссис Мона и Ариэль. Миссис Мона и я располагаемся в креслах, что стоят в нескольких шагах от станка с Энди.

Don’t he look beautiful? — восклицает миссис Мона.

    O, yes!  And I think he will remember Ariel’s deep romantic job.

Тем временем Ариэль готовится рисовать большую букву J на правой ягодице Энди. Потом такую же букву она изобразит на его левой ягодице. По сути, это рисунок по телу при помощи хны. Такой техникой пользовались ещё древние египтяне. Сначала Ариэль обезжиривает кожу на месте будущих рисунков, потом натирает кожу маслом эвкалипта, чтобы раскрыть поры – тогда краска проникнет в нижние слои эпидермиса. Мистресс Ариэль ждёт немного времени, несколько раз несильно шлёпает ладошкой по ягодицам Энди и кисточкой наносит рисунок в виде красивой разлапистой J”: вначале справа, вслед за тем слева. Она работает как опытный художник. Пасту из листьев хинного дерева со всякими добавками Ариэль долго готовила накануне по моей просьбе. Буквы Jдолжны получиться тёмно-красного цвета.

Хна сохнет, лучи заходящего солнца попадают на попу Энди. Ариэль подходит к кокосовой пальме, каковая высится рядом с воспитательным станком, и произносит заклинания. Жарко. Она разделась, на ней бикини в бело-голубую полоску, что эффектно оттеняет её «шоколадное» тело. Энди в воспитательном станке хорошо видит свою художницу. До меня доносятся обрывки фраз Ариэль: Papa Legbo, open the gate for us! …for me to pass!”

Затем мистресс Ариэль открывает клетку с чёрненьким петухом, которую принесла с собой; достаёт птицу. Где она только берёт этих немыслимых чёрных петухов?! Большим ритуальным ножом Ариэль совершает жертвоприношение, собирает кровь в мисочку, относит мёртвую птицу к дворовому очагу, который в очередной раз разжигает миссис Мона.

Наконец, Ариэль снова подходит к Энди, внимательно изучает своё творение на его попе, затем защищает рисунок, распылив на него лак в несколько слоёв. Закончив с клеймом, Ариэль хватает Энди за пенис, берёт в ладошку his balls и заставляет моего тембо кончить почти что мгновенно. Всё смотрелось так, словно она владеет какой-то загадочной техникой handjobs, при которой мужчина кончает за полминуты. I marvel her skill.

And now destroy his naked ass! — говорю я ей. — Teach him a lesson. With canes! Make him cry!

“Yes, as you wish, Jennifer,” she answers.                                              

Ариэль сечёт Энди чуть ниже левого и правого клейма – там, где его попка переходит в ноги. His body trembles. And yes, she hurts just like hell. Ариэль умеет быть жестокой, она последовательно расходует на Энди three bamboo canes. Andy’s reactions during the ass caning are outstanding. He suffers so beautifully and his screams are perfect.

 

Потом Ариэль и миссис Мона поджаривают жертвенного петуха на огромном вертеле в огне очага. Я выпускаю Энди из воспитательного станка и разрешаю ему одеться. Солнце прячется в лесу Arabuko-Sokoke, быстро темнеет, и мы все уходим в дом.

За ужином пьём пальмовое вино и поедаем жаркое из чёрного петуха. За столом во время ужина Ариэль заявляет, что Loa приняли жертву; значит, духи одобрили два клейма у Энди. За столом Ариэль говорит на суахили, так что Энди ничего не понял. Но это и неважно. За столом Энди пребывает с раскрасневшимся лицом, ест стоя; ну да, не сидеть же ему на только что разукрашенной клеймёной попе. Интересно, почему он красный, как рак: неужели ему стыдно?

— Кстати, мой милый, нежно говорю, если Андрей Гусев плохо опишет, как тебе ставили два клейма… — выразительно смотрю на мужа, после паузы продолжаю, — то Дженни очень больно выпорет тебя красным кожаным кнутом. Тем самым, что мы купили на Chandni Chowk в Индии. And I want that Andrei Gusev will write in English. Id like to read in English about my Tembo. И пусть не забудет написать про чёрного петуха.

 

 

 

32.  СЕСТРА  ДЛЯ  МАЛЕНЬКОЙ  НАТАЛИ

                                                                                                                                                                              

 

— Будешь спорить со своим мужем, отдеру розгами, а потом насыплю на твою попу соль. На полчаса. Поняла, мартышка?

Энди разбушевался не на шутку, когда узнал, что я заказала монтаж камина в гостиной нашего дома.

— Какой камин?! Ты сумасшедшая! Здесь и так двадцать семь градусов по Цельсию каждый божий день. Мало того, что камин стоит кучу денег, но зачем? Ты хочешь превратить гостиную в сауну?

— Ну, милый, успокойся. С апреля и почти до августа – в сезон дождей, когда нет солнца –  здесь бывает довольно прохладно. Забыл что ли?

— Двадцать с лишним градусов – это, по-твоему, прохладно? Посмотри английскую википедию, average low in Malindi составляет двадцать три градуса по Цельсию. Как тебе удавалось жить в Москве с таким чувством холода?

— Причём здесь твоя Москва?! Moscow is a real asshole, где из-за дурацкой погоды невозможно жить девять месяцев в году, — огрызаюсь я.

— Джей! Человек – это сознание, помещённое в голову. Задумайся хоть чуть-чуть своей башкой! О чём ты толкуешь, живя в африканской дыре?! Или у тебя уже началась дегенерация? — визжит Энди.

Asubuhi na mapema wacheni kunisema! — неосознанно, на суахили ору я. По мордочке тембо вижу, что он не понял. Тогда кричу in English: Stop speaking against me from even very early in the morning!

Не знаю, как его утихомирить. Наверно, пора сказать ему, что жду второго ребёнка. Однако говорю только поздно вечером, в спальне, когда мы уже лежим в постели.

— И когда же? — спрашивает он и больше ничего не произносит. 

— Через семь месяцев. Если позволят Loa, — опасливо добавляю. — Это будет девочка; я почему-то уверена.

— Надо будет проверить на ультразвуковом аппарате, это можно сделать here, in Malindi Sub-County Hospital on Casuarina road.

— Давай назовём её Rosalind, — не обращаю внимание на его идею, — по-русски её можно будет звать Лина или Роза.

— Розалинда Андреевна… its hard spelling, — говорит Энди.

— Твою мать звали Розалинда Петровна, — возражаю ему, — и ничего страшного не было.

“Okay, as you want, darling,” he answers.

Странно, иногда здесь в Малинди я говорю по-русски чаще, чем Энди. Вообще-то, он привык жить здесь, привык разговаривать по-английски, привык ловить рыбу со своим знакомым чернокожим лодочником, которого зовёт Сэм, хотя на самом деле тот Sampson. Наверно, мы никогда не вернёмся в Москву. И тогда зачем все эти тексты и истории, которые он пишет на русском языке?

— Не вздумай больше пить свой дурацкий абсент Xenta”, — отвлекает меня от мечт и возвращает в спальню Энди.

— Да, не буду, — откликаюсь я. — А ты, милый, забыл наше правило: Тембо в постели всегда должен быть абсолютно голым, как это и положено всамделишным слонам. Забыл?

— Нет. Прости! — говорит он и не думает раздеваться.

— Милый, хочешь, чтобы я тебя высекла?

— Пока ещё нет, — смеётся он.

— А, по-моему, хочешь. Иначе, почему до сих пор лежишь в постели одетым? Значит так: завтра буду тебя пороть. Do not cheat on your wife!

— Может быть, я хочу сегодня, — подначивает он меня.

— Ну, милый, к порке надо готовиться. Сегодня просто люби меня, в предвкушении завтрашней экзекуции. Понял?

Он согласно кивает.

Беру губами его пенис. Целую, слегка покусываю, начинаю сосать, затем полностью захватываю ртом, делаю глотательные движения. Поскольку Энди молчит, ногтями слегка царапаю его ягодицы, и он начинает громко стонать. Тогда выталкиваю его пенис изо рта, лепечу: хорошенького понемногу, hubby. Он рычит, орёт, что выебет меня как африканскую мартышку, хватает меня за шею и тотчас, в постели, ставит Дженни раком… Alaa! Kumbe! Люблю его именно такого. Энди, ты мой герой!

 

На следующий день мы едем в город, прогуливаемся по магазинам, потом обедаем в The Old Man & The Sea”. Энди очень заботлив и нежен.

Когда возвращаемся домой, я напоминаю Энди о предстоящем. Он молчит и краснеет, как мальчишка. Хотя за столько лет уже мог бы привыкнуть к  teaching.

После полдника Амира с нашей дочерью отправляется на прогулку, а потом они пойдут в дом миссис Моны, где останутся на ночь. Амира ведь там и живёт. Значит, в предвечерние часы и до утра Энди в полной моей власти. Oh, my Tembo…  I want you to learn your mistakes finally. I don’t want to waste my time by whipping you lightly. So, my voice is threatening and my words are sharp. Я приказываю мужу идти во двор, раздеться и ждать меня у большого дерева, где стоит воспитательное устройство. Сама иду в спальню, делаю a rich make-up, надеваю короткую чёрную юбку, красную блузку, сую ноги в туфли на платформе. Знаю, что Энди балдеет, когда видит меня в таком наряде. Закончив с экипировкой, я вооружаюсь деревянной линейкой, гибкой и тонкой, после чего иду во двор. Да, моему мужу иногда нужна строгая воспитательница. Подхожу к нашему большому дереву, оцениваю картинку.

Naked Andy is standing in front of me, в станке для воспитания и ждёт своей участи. Молодец, умный мальчик, это ему зачтётся. Я опускаю верхнюю доску в станке, закрепляю её. Жаль, что Энди огородил нашу землю глухим забором, и никто не увидит our BDSM show. Впрочем, Loa видят всё, и их бесконечно много, как песчинок на пляжах Watamu. Я немного прогуливаюсь перед мордочкой Энди, торчащей из воспитательного станка; виляю бёдрами; демонстрирую деревянную линейку, которой буду пороть. Он пищит, что в нашей семье запрещена порка пениса. Смешной hubby, I am your strong mistress, I decide what to do.

— Ноги на ширине плеч, прогнись в пояснице и выстави попку! — командую ему.

Однако он не торопится выполнять мой приказ. Начинаю злиться, приходится объяснять ещё раз: “My dear, I own you and I’d like to make it clear to you. Painfully clear… So, I want you ass up!  Come on!”

Я намерена наказать его очень крепко. I’d like to punish his balls… Мне хочется этого мистически, чтобы всё было хорошо с нашим вторым ребёнком. It will be the whipping justice; it will be CBT, I mean a cock and ball torture session. 

Впрочем, сначала я кладу линейку в траву и позволяю себе немного поиграть. I toy with his balls and cock. Двумя руками играю, словно это некий музыкальный инструмент. После чего беру линейку, чтобы приступить к CBT. But first, he gets a few strokes on his naked ass. Поскольку Энди молчит и строит из себя стойкого партизана, я усиливаю шлепки линейкой. I wanna see red marks on his skin. And soon his ass is destroyed. Then I start to pull his balls. I enjoy. Левой рукой держу his balls, линейкой в правой руке хлопаю по ним. Много раз луплю; наконец, заставляю его громко стонать. Класс! I continue and he is cryingIt’s my cruel training how to be a loyal husband.

“I am just caressing you!” I smile ironically. “But I see it hurts you isn’t it?” I ask him.

“Please, no  more!!!” he yells.

“You do actually sound sorry… Are you sorry, my little tembo?”

“Deeply, Mistress!” he answers.

“Okay! I think you are sorry enough. And you must remember forever: my husband’s mistress is me!

 

***

Потом перед самым заходом солнца мы успеваем попасть на берег океана, там усаживаемся на нашу любимую скамейку. Наверно, Энди больно сидеть на жёстком, потому что он морщится. Я надменно улыбаюсь и хихикаю.

В этот раз фатально не везёт: быстро набегают тучи, совокупление Солнца с Океаном нам не показывают. Видать, в этот раз они стесняются, спрятались за кучевыми облаками. Жаль!  И почти сразу начинается дождь…

 

 

 

33.  ЗНАК  LOA

                                                                                                                                                                              

 

Наш московский друг Серг Мёдов позвонил из Танги. Это Танзания, но от нас недалеко – километров триста, не больше. Мы, конечно, пригласили его в гости, и он согласился приехать. Серг не молод, он русский писатель, Энди зовёт его Аманычем – по отчеству.

— Увидеть Аманыча в нашем доме, здесь в Малинди – большая удача, — говорит мне Энди. — Ему уже шестьдесят шесть лет, — задумчиво добавляет супруг.

— Не может быть! — восклицаю я, со смешком добавляю: — Нынче так долго не живут!

По случаю прибытия московского гостя я прошу миссис Мону приготовить праздничный ужин. Приглашаю на ужин жрицу вуду леди Твигу, чтобы Серг мог приобщиться к местной экзотике.

Выехав из Танги, Аманыч звонит по телефону ещё раз. Краем уха слышу, как Энди объясняет путь к нам:

— Берёшь в Малинди машину, едешь в самый конец Казуарина роуд – off Casuarina road; там, в придорожной лавке спроси, где дом Энди и Дженнифер… русского Энди. Только не бери тук-тук, ещё перевернёшься; здесь любой ниууши носится на тук-тук, как сумасшедший. И матату тоже не бери.

 

…После обеда к нам в дом приходит леди Твига. Миссис Мона закончила возиться с готовкой ужина на кухне. Мы все в сборе, сидим в гостиной. We are all waiting for Amanich. At sunset he must reach our place. Indeed, by six o’clock he comes to our house. Today is  June sixth. So, six o’clock, sixth day, sixth month – the number of the beast 666!

В Танзании Аманыч сильно загорел и куда больше напоминает старика Хэма, приехавшего в Тангу в тридцатые годы двадцатого века, чем тот образ, что сохранился у меня в памяти с московских времён. Энди церемонно представляет Аманыча сначала миссис Моне, потом леди Твиге. Как и Энди, Аманыч не говорит на суахили, потому общение с моими подругами идёт in English.

Зову всех за стол. Однако три шестёрки, описывающие прибытие Аманыча в наш дом, не дают мне покоя. Одна цифра – случайность, две цифры – совпадение, но три цифры – its the sign. За ужином я осторожно выспрашиваю у Аманыча: когда у него день рождения. Слава богу, что его шестьдесят шесть лет и шесть месяцев на нынешний день не попадают; хотя его три шестёрки уже скоро. Я пытаюсь развеять свои опасения и обращаюсь к Твиге, она мамбо и должна объяснить. Может быть, Loa уже дали ей тайный знак; who knows?

 «Главный знак от Loa становится видимым, если возраст человека переходит за число зверя: шестьдесят шесть лет и шесть месяцев — заявляет Твига. Говорит она на суахили, так что мне приходится переводить для Энди и для  Аманыча. — Loa не каждому разрешают перешагнуть через колдовское число, — объясняет моя подруга, — но если человек миновал магическую возрастную черту и остался жить, то это верный признак, что в своё строго назначенное время божества примут его душу, и появится новый  Loa».

Twiga! and why the two men who spoil people’s lives all over the world… have already crossed that age line: the number of the beast?” I ask. “I mean Trump plus their kremlin Tsar,” I nod in the direction of Andy and Amanich. Also Joseph Stalin. Why is that so?”

— Джей, ты прямой враг Трампа и престарелых альфа-догов! — ухмыляется Энди.

Леди Твига пространно отвечает на суахили; я перевожу для незнающих Swahili мужчин, хотя и весьма кратко:

«Loa попустили переход этих лиц сквозь число зверя для испытания всех живущих. Всемогущий Бог Bondye должен знать, способны  ли его чада противостоять Диаволу во плоти».

Ещё леди Твига говорит, а я повторяю по-русски, что Сергу надо подготовиться к магическому числу в его жизни; она мамбо, она знает множество healing spells, хотя частенько Loa требуют принести кровавую жертву. Я хмыкаю и объясняю Аманычу, что кровавая жертва – это чёрный петух или животное.

За ужином все пьют ром “Kenya Cane”, что, наверно, символично при встрече гостя из другой страны. Я лишь смачиваю губы жгучим напитком – помню, что мне с моей девочкой в животе нельзя. К тому же постоянно встречаю предупреждающий взгляд Энди. Да помню я, помню!

 Аманычу ром нравится, и он поднимает тост за Малинди. Proud to be associated with the Malindians!” — восклицаю я. Чокаемся стаканами, я опрометчиво делаю большой глоток жгучего напитка и чуть не задыхаюсь. Тростниковый ром такой резкий, столь крепок, что можно и умереть.

Вскоре миссис Мона идёт на кухню, чтобы покормить ужином маленькую Натали. У нас же за столом после третьего стакана, как это и бывает у писателей, между Энди и Аманычем сам собой возникает разговор о вечном.

— В современном мире, как и в прошлые столетия, государства борются за ресурсы, причём за любые ресурсы: не только за полезные ископаемые, но и за человеческие ресурсы, информационные и в космическом пространстве. Элиты, как и в прошлые века, борются за выживание. В беспрерывной борьбе национальных элит,  государств обычный человек становится разменной монетой. Литературные Энди и Дженнифер в романе у Андрея Гусева этого не понимают, что само по себе довольно странно. Они живут иллюзиями.

— Ну, не скажи… как знать, как знать, — возражает мой муж. — Были б иллюзии, то не уехали бы они из Москвы. В Москве соль потеряла силу и даже превратилась в яд. Кто может, тот уезжает из России; кто не может – убегает в водку. В водку чаще, потому что легче.

— Опыт жизни в России, — добавляю я, — у Энди и Дженнифер уже есть. Не жить же в Москве до могильного червя?! В конце концов, на Земле восемь миллиардов человек, и неприятных людей стоит избегать.

— Не спорю, правление Путина амбивалентно, — произносит Аманыч, — но это не повод исчезать из России. Всё равно, где бы человек не находился – жизнь временна, смерть постоянна, а после смерти смерти нет. И все эти придуманные врата времени – дерьмо полное, ну… в хорошем смысле; за ними ничего не последует, хотя надейтесь…

— Ага, всё есть пустота пустот. Лишь религия, на интуитивном уровне, может дать нам то, о чём размышляют учёные. И вообще, в чём цель? Чтобы узнать: кто мы? зачем? для чего? Для этого надо жить в Москве? — вопрошаю я.

Аманыч подозрительно смотрит на меня, потом заявляет, что у Энди умная жена. Я прыскаю от смеха, поскольку Аманыч говорил такое ещё много лет тому назад,  в Москве.

Вполне возможно, что жизнь – это очередь за смертью, — прерывает моё хихиканье Энди, — тогда теряя своё тело, ничего не теряешь. Тело и в самом деле не стоит практически ничего. Американец Arthur Porges, он писатель, посчитал стоимость химических элементов и их соединений, образующих тело человека. Получилось один доллар восемьдесят центов.

Мы снова пьём Kenya Cane”, но